Книга Слепой поводырь, страница 40 – Иван Любенко

Материал он должен сдать редактору завтра. А сегодня ещё многое надобно успеть. Докурив, он затушил папиросу в пепельнице, свернул три листа бумаги и сунул их во внутренний карман костюма. Отправив туда же карандаш с названием газеты и ластик, Струдзюмов вышел на улицу.

С неба спустилась лиловая тень сумерек. У театра на тумбах пестрели ещё различимые афиши магнетизёра Вельдмана. Сеанс закончился, и публика разошлась. Кто-то отправился в ресторацию, кто-то в общественное или дворянское собрание, а иные прогуливались по бульвару или аллеям городского сада. Дойдя до Казанской площади, Струдзюмов миновал гостиницу «Варшава», повернул направо и остановился у длинного доходного дома. Поднявшись на второй этаж через парадный вход, он постучал в дверь под седьмым номером. Послышались шаги, скрипнул отпираемый замок, и в дверном проёме возникла дама лет двадцати семи в длинном восточном узорчатом халате, доходившемпочти до самого пола, и в расшитых шёлком тапочках. Чёрные волосы, убранные заколкой, большие, как маслины, глаза, таившиеся под длинными ресницами; правильный нос, чувственный рот — далеко не полный портрет обитательницы седьмой квартиры. К её образу следовало бы добавить аромат тонких французских духов «Герлен», безуспешно пытавшихся перебить запах табака, и упомянуть о стройной фигуре, спрятанной в уже упомянутый халат.

— Вы как всегда точны. Милости прошу. Входите.

— Благодарю.

— Садитесь в кресло у диванного столика. Там вам будет удобней.

— Вы очень любезны, Сусанна Юрьевна, — вымолвил репортёр, подумав про себя, что прочитанное им в какой-то книге смазливое описание героини «она была прекрасна, как ранее майское утро после тёплого ночного дождя» вполне подошло бы к описанию оперной певицы и актрисы местного театра Завадской. «Господи, — пронеслось у него в голове — неужели есть небожители, которые с ней спят?»

— Может быть, чаю? Или коньяку?

— Коньяку с удовольствием, но разве что всего одну рюмочку, так сказать, для бодрости духа… А то ведь, глядя на вас, робею…

— Отчего же?

— От красоты вашей, Сусанна Юрьевна.

— Шутник вы, Аполлинарий Сергеевич, — с лёгким оттенком смущения в голосе выговорила актриса, усаживаясь напротив. — Тогда возьмите в буфете початую бутылка «Мартеля». Я иногда им мигрень лечу. Там же и рюмка.

— А вы?

— Что-то не хочется. Да и новое либретто собиралась учить.

— А что ставите?

— «Состоятельную булочницу» Оффенбаха.

— Как же-как же! Опера-буфф… Знаем-с, — открыв дверцу буфета, выговорил Струдзюмов. Бутылка коньяка находилась там, где и должна была быть, но у задней стенки шкафа лицевой стороной вниз лежала чья-то фотография, наклеенная на кабинетное паспорту. Не удержавшись, репортёр перевернул фото… «Надо же! — подумал он. — Обычно актрисы дарят фотографические карточки воздыхателям, а тут — наоборот»… Наполнив рюмку до краёв, он поставил её на стол, как и бутылку, которую «забыл» вернуть на место. Визитёр плюхнулся в кресло и, выудив из кармана три листа, протянул актрисе.

— Вот нацарапал только что. Завтра утром должен сдать в набор. Почитайте. Если что не так — договоримся. Карандаш и ластик при мне.

— Благодарю, — развернув бумагуи, углубляясь в чтение, проронила Сусанна Юрьевна.

Работник печатного слова влил в себя коньяк, вынул из медного портсигара папиросу и осведомился: