Книга Черный Арагац, страница 95 – Иван Любенко

— Здравствуй, голубчик, — обратился к нему Клим. — Ты узнаёшь меня? В полиции на опознании встречались. Помнишь?

Артельщик испуганно стрельнул глазами и вымолвил:

— Помню, как не помнить. У меня на лица память славная. Вы на меня, вашество, зла не держите. Оченно жалко мне ту дамочку было, в соломенной шляпке, что под поездом смерть нашла. Я того гада век не буду помнить. Задушил бы, несмотря на то что он и барин. И рука бы не дрогнула. Кровушка её до сих пор на бетонных стенках платформы видна. Никак не отмывается. Камень воду не пускает.

— Тот самый гад сейчас выйдет на перрон. Опознаешь?

— Так идём, вашество, — рьяно подскочив, сказал носильщик. — Чего же рассиживаться?

— Если это он, то ты виду не подавай, проходи мимо. Потом незаметно махни мне рукой и тотчас же — слышишь, немедленно! — лети к дежурному жандарму. Скажешь ему, что убийца той дамочки сейчас на перроне. Ты узнал его. Ну и приведёшь офицера к нему. Понял?

— Я-то уразумел, — сплюнув табак, сказал мужик. — Только вот сомнение у меня имеется.

— Какое?

— А вдруг он сбегёт, пока я туды-сюды шастать буду?

— Никуда он не денется. Если надо, я его задержу.

— Тады идёмте, вашество.

Носильщик бросил под лавку цигарку и последовал за студентом. Клим выглянул на перрон. Фокусник был уже там. Он стоял у края платформы и смотрел вниз.

— Вон он. Видишь? В котелке и с тростью, курит на перроне, — указал Ардашев.

— Так в том месте, где он стоит, она и попала под поезд. Видать, вспоминает гад.

— Пора, давай!

Мужик кивнул и пошёл. Клим достал «бульдог». Проверил барабан. В нём осталось всего два патрона. Поставив зарядную камору в нужное положение, он сунул оружие за пояс и стал наблюдать.

Носильщик дошёл до штукмейстера и, став напротив, принялся внимательно его рассматривать, точно манекена в витрине магазина.

— Что тебе, любезный? — осведомился Тарасян.

— А ничаго.

— Так иди себе с миром. Чего вылупился?

— А может, я на душегуба посмотреть хочу? — наливаясь краснотой, выговорил артельщик, сжимая кулаки.

— Ты что ли пьяный?

— Тверёзый я.

— Так пошёл вон, дурак!

— Это я-то дурак? Ах ты, паскудник! На! Получай! — прокричал мужик и с размаху так влепил наотмашь кулаком фокуснику по лицу, что тот упал навзничь. Но этого носильщику показалось мало. Он приподнял штукмейстера левой рукой за лацкан пиджака и двинул ещё раз.

Клим бросился к Тарасяну, но тот отключился. Вокруг стала собираться толпа.

— Что ты наделал? — спросил Ардашев артельщика.

— Вы же, вашество, сами сказали — иди и опознавай. Вот я и познал. Он самый и есть тот душегуб. Хочь немного душу отвёл. По мордам самому сатане съездил. А таперича и к жандарму можно, и на каторгу. Я был там уже. Мне не страшно.

— Да живой он, очухивается помаленьку, — проронил кто-то.

Прибежавший на шум жандарм-ефрейтор уже разрезал толпу, точно ледокол.

II

Ардашев сидел в кабинете Валенкампа и пил чай. Судебный следователь, изрядно уставший, с красными от недосыпания глазами, дописывал в протоколе последние слова. Закончив, он положил перо, сделал глоток давно остывшего чая и с улыбкой изрёк:

— Не можете вы без меня, Клим Пантелеевич, никак не можете. Два часа не прошло, и вы опять ко мне пожаловали. Благодарю вас. Но как такого гуся выловить вам удалось? Им теперь жандармы будут заниматься. Мотив убийства Софии Миловзоровой — сокрытие преступления, направленного против государства. Завтра передам дело. Политическими мы не занимаемся. Он, оказывается, у них давно по карточкам проходил. И фамилия у него другая, а паспорт фальшивый. Родом он из Турции, из города Зейтун. Потом в Эриванскую губернию перебрался. С бродячими артистами ходил. К социалистам примкнул. В цирке выступал. Какой-то антрепренёр обратил на него внимание и попробовал организовать ему гастроли. Получилось. Он жандармам ни разу не попадался. Умный, говорят, и опасный. Прокламации возил из города в город для ячеек социалистов. А теперь вот по уголовщине на каторгу пойдёт. Скажите, как вам удалось разоблачить Тарасяна?