Книга Венская партия, страница 87 – Иван Любенко

— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство. Странно, что заседания по понедельникам.

— Так решил совет старшин. По их английской логике начало рабочей недели должно не только огорчать, но и радовать.

— Резонно. Если позволите, у меня есть ещё одна просьба.

— Слушаю.

— Я надеюсь остаться в Вене ещё на некоторое время, чтобы поставить точку в деле Шидловского. Боюсь, у меня не будет времени для работы над документами посольства и на дежурство в консульстве. В связи с этим прошу вас разрешить мне свободный служебный график.

— Хорошо. Я предупрежу Истомина. Не беспокойтесь. Что ещё?

— Со всем остальным я справлюсь сам. Спасибо.

— Не за что, Клим Пантелеевич. А насчёт кавардака в вашей квартире не беспокойтесь. Меняйло будет лично отвечать за наведение там порядка. К тому же я поручу ему собрать все вещи Шидловского, находящиеся у вас, упаковать их и переслать родственникам покойного. Я сейчас же пошлю его на Беатриксгассе, 9. Пусть сам разбирается с полицией и хозяевами. — Посол развёл руками и, улыбнувшись, сказал: — Я больше вас не задерживаю.

Клим поднялся и, склонив голову в вежливом поклоне, изрёк:

— Честь имею.

Когда он уже потянул дверную ручку на себя, то услышал сзади:

— Не забывайте советоваться со мной, господин Ардашев. Вена ещё то змеиное гнездо…

— Всенепременно, ваше высокопревосходительство, всенепременно, — ответил Клим, вспомнив, как несколько дней назад Рязанов — Дашков читал ему нравоучительную лекцию об опасности австрийских красоток, да ещё грозился «феферу задать» и советовал «зарубить на носу», что «шуры-муры» с местными Магдалинами опасны.

«А теперь вот сам кается, как ягнёнок, — мысленно усмехнулся губернский секретарь, — но насчёт баронессы я поступил верно. Проку от этих сведений Петербургу мало, а вот огласка их, даже случайная, опасна. Князь — персона имперского масштаба — в любой момент может стать министром иностранных дел. И что тогда случится со статским советником Клосен-Смитом и губернским секретарём Ардашевым?»^[78]

Не успел Клим покинуть кабинет посла, как перед ним возник франт лет тридцати. В отличие от других, он не был облачён в форменный мундир, а так же, как Ардашев, носил статское платье. Костюм с отливом, шёлковый галстух и белоснежная сорочка с туго накрахмаленным по моде высоким воротником украшали внешность высокого красавца с чёрными нафиксатуаренными усами и небольшой мушкетёрской бородкой. Золотая цепочка часов свисала из кармашка пикового жилета. В чёрных лакированных туфлях незнакомца отражалась лепнина потолка, а из нагрудного кармана золотой петлёй выходила цепочка монокля. Из уголка рта щёголя торчала дорогая манила. От него исходил устойчивый аромат мужских духов «Букет хаммама» парфюмерного дома Уильяма Пенхалигона. Вынув изо рта сигару, он спросил:

— Все говорят, что именно вы и есть Клим Пантелеевич Ардашев. Это так?

— Вы правы. С кем имею честь?

— Галактион Иннокентьевич Лебедев, шифровальщик. На ваше имя пришла срочная депеша из Петербурга. Она зашифрована другим кодом. Как я полагаю, у вас имеется ключ. Но, впрочем, это не моё дело. Моя задача — передать её вам и за сим отобрать вашу подпись. Прошу пройти в мою берлогу.

Клим проследовал до конца коридора и оказался в небольшой комнате, где основное пространство занимал телеграфный аппарат Юза с чёрно-белыми клавишами.