Книга Парижский след, страница 88 – Иван Любенко

Он замолчал, переводя дух, и обратился к полицейскому:

— Дмитрий Николаевич, я так понимаю, мне следует собирать вещи?

Помощник полицмейстера, опустив глаза, подобострастно кивнул. Миловидов развернулся и твёрдой походкой прошёл в кабинет.

Прошла минута, другая. Незваные гости, не решаясь сесть, перетаптывались с ноги на ногу, то и дело поглядывая на английские напольные часы.

Внезапно из-за закрытой двери раздался глухой короткий хлопок. Ардашев, не раздумывая, вбежал в комнату. Коллежский асессор влетел за ним.

В кабинете, отделанном тёмным дубом, пахло пороховой гарью. В тяжёлом деревянном кресле, откинув голову на спинку, сидел отставной генерал. Глаза его были открыты и устремлены в потолок. В правой руке, бессильно упавшей на подлокотник, дымился небольшой карманный револьвер системы велодог^[75]. На белоснежной накрахмаленной сорочке, в районе сердца, стремительно расплывалось тёмно-красное пятно. На столе лежал лист бумаги — короткая записка, набросанная ещё не высохшими чернилами: «Прости, доченька. У меня не было выхода. Папа».

Виноградов перекрестился и прошептал, заикаясь:

— Господи… Клим Пантелеевич… Что же это…

Ардашев приблизился к столу. На нём в идеальном порядке лежали бумаги, стояли массивный письменный прибор и фотография молодого офицера. Смерть в этом кабинете казалась такой же аккуратной и логичной, как и вся жизнь его хозяина.

— Он сам вынес себе приговор, Дмитрий Николаевич, — заключил Клим. — Так завершилась месть, длившаяся двадцать два года.

Раздался стук в окно. Ардашев поднял глаза. Поднявшийся ветер раскачивал отяжелевшие от ночного дождя ветви старой яблони, и они настойчиво бились о стекло, словно увидев беду, рыдали, качаясь от горя.

25 июля 1894 года, г. Санкт-Петербург

Ардашев потянул ручку звонка, и внутренний колокольчик зазвенел. За тяжёлой дверью особняка из тёмного гранита, высившегося на Английской набережной под номером тридцать, послышались торопливые шаги, и она отворилась. На пороге стояла молодая горничная с заплаканными глазами.

— Могу ли я видеть господина Торнау? — осведомился Клим. — Я по поручению министра иностранных дел.

Девушка опустила взор и тихо вымолвила:

— Его превосходительство скончались третьего дня. Завтра отпевание в Исаакиевском соборе.

— Очень жаль, — искренне проговорил Ардашев, снимая котелок. — Примите мои соболезнования. А его сына, Константина Карловича, я могу видеть?

— Как вас представить?

Ардашев протянул ей визитную карточку.

— Одну минуту, — вымолвила служанка и ушла.

Двустворчатая дверь в глубине коридора вскоре отворилась, и на пороге показался тот самый «Полянский», которого Клим встретил в Париже. Только теперь на нём красовался не щегольской костюм, а строгий, застёгнутый на все пуговицы мундир ротмистра лейб-гвардии Кирасирского Её Величества полка. Его лицо, осунувшееся от скорби, не выражало удивления, скорее — усталую досаду.

— Ах, это вы, — голос его звучал глухо, без прежнего грассирования. — Не ожидал увидеть здесь героя, спасшего французского премьер-министра. Прошу, сударь.

— Сейчас это не столь важно, — ответил Клим, проходя в переднюю.

— Не стоит скромничать. Вы и впрямь молодец. Я ведь намеренно задержался в Париже ради той самой автомобильной гонки и стоял неподалёку, когда вы так ловко сбили с ног злодея.