Книга Мирошников. Дело о рябине из Малиновки, страница 67 – Идалия Вагнер

– Сударь, я этого странного влюбленного впервые вижу. Не знаю, как я ему умудрилась внушить некие чувства. А уж как он пришел к мысли таким образом манифестировать их, вообще невозможно оценить. Бедного папу так расстроил. Мама болела.

Бедный папа был молчалив и растерян до такой степени, что разговаривал совершенно нормальным языком, не пытаясь вворачивать несусветные выражения.

– Господин следователь, я право смущен. В первую очередь тем, что дочь действительно выросла, и в нее влюбляются молодые люди. Почему-то я впервые прочувствовал этот факт. Пусть объяснение нелепо, но Рахель внушила сему юноше чувства.

И мне так неловко, ведь столько людей видели этот… конфуз. Право, мне неловко. Даже не знаю, как это все оценивать. Простите старого еврея, если что не так.

Пообщавшись еще пару минут с хозяевами, Мирошников распорядился везти несчастного влюбленного в участок для снятия показаний. Честно говоря, показания можно было снять и на месте, но хотелось, чтобы парень прочувствовал ответственность за свои поступки. Мирошников прекрасно понимал, что особо предъявить ему нечего, но определенный урок надо было дать. Хоть и мелкое хулиганство совершил, но отвлек людей от работы, напугал семью.

На улице Мирошников несколько секунд понаблюдал за тем, как совсем растерянного парня выводят из дома подшучивающие полицейские, с удовольствием втянул носом морозный утренний воздух и собрался ехать в участок. В этот момент он почувствовал, как кто-то энергично дергает его за рукав. Оглянувшись, он увидел свою экономку Клавдию, которая возбужденно шептала:

– Он! Это он, Киститин Палыч! Вот те крест!

Она несколько раз истово размашисто перекрестилась.

– Кто он, Клавдия? Говори толком!

– Энтот, который бумажки твои важные приносил на фатеру. Ты еще спрашивал. Я хорошо запомнила его: и армяк старый, и малахай такой, – Клавдия покрутила руками, показывая силуэты головного убора.

– Уверена? Ты же говорила, темно было.

– Вот те крест, хозяин! Все ж я следовательская економка. Понимание имею, что шутковать нельзя.

Мирошников окликнул пристава:

– Погоди, Михальчук, а домой к этому страшному государственному преступнику ездили?

Михальчук с улыбкой подкрутил ус, явно довольный обескураженным видом стоявшего на крыльце докучливого ювелира, и весело произнес:

– К этому самому страшному преступнику что ли? Угрозе нации? Врагу любимого Моисеем народа?

При этих словах парень ощутимо съежился, видимо, и впрямь почувствовав себя жутким преступником, по которому плачет каторга. А Ицкович растерянно огляделся по сторонам, кажется, ожидая увидеть Моисея.

– Нет, ваше благородие. Его в подворотне словили, он не успел добежать до своих подельников в опасном бандитском логове, – Михальчук грозно выкатил глаза и с трудом скрыл улыбку на лице.

– Вот что, Михальчук, давай к нему сразу заедем. Посмотреть кое-что надо.

Обидчик семейства Ицкович обитал в совсем крохотной убогой комнатке. Обыск занял считанные минуты. Результатом был небольшой измятый кусочек листа исписанной бумаги, на котором Мирошников сразу узнал почерк своего неизвестного корреспондента.

Безответно влюбленный парень Фадейка Коняхин уже изрядно напугался и поверил в собственную преступность и тяжкую ответственность. Он не сразу понял, что господина страшного следователя интересует даже не то, откуда он добыл опасную стрелу для своей любовной композиции, а где он взял листы бумаги, куда дел остальные.