Книга Мирошников. Дело о рябине из Малиновки, страница 52 – Идалия Вагнер

У Мирошникова рабочий кабинет находился в здании, в котором уже было проведено электричество, он без Клавы понимал и то, что электричество – это удобно, и то, что надо менять квартиру, но связанных с этим хлопот он боялся и не хотел.

Он понимал, что нужно будет искать квартиру… таких с электричеством мало в городе… надо смотреть варианты… а в прежней квартире такой уютный кабинет… договариваться о цене… конечно, это дорого. Надо бы узнать, сколько просят за такие квартиры, но… не сейчас, позже, если дурная Клавка не спалит дом этим керосином. Да и жалованье, не сказать, чтоб сильно великое было. Электричество – это, конечно, прогресс, но уж очень дорогой. Наверно.

Вот если бы была супруга… Машенька… Тогда конечно. А сейчас – и так хорошо.

На этом этапе обычно все думы о смене квартиры заканчивались. Молчаливый бойкот со стороны Клавдии был уже привычным и, по правде говоря, Константин не очень сильно из-за него переживал. Вообще не переживал.

Поэтому когда в кабинете на столе рядом с компасом вдруг оказался сверток, а в нем несколько листков бумаги, исписанных знакомым почерком, и неаккуратно вырезанный кусочек женского вязания в виде грозди рябины, он понял, что придется потрудиться, чтобы добиться у своей экономки связного рассказа о путях появления этого послания.

Но прежде нужно было почитать написанное, тем более, что текст оказался очень небольшим.

***

Опус третий

Самое лучшее время в дальнем походе – это, конечно вечер, когда кони уже распряжены, обтерты и отправлены пастись. Тогда весело разгорается уютный костерок, в котле кипит вода из ручья, а записной кашевар Афонька налаживается готовить ароматный кулеш, заправленный добрым куском сала.

Можно улечься на землю и смотреть на яркие звезды на черном небосводе, ожидая своей порции ароматного хлёбова. Рядом лежат в блаженном отдыхе ставшие уже почти родными мужики. Почти все что-то делают привычное и необходимое в походе: кто чинит развалившуюся обувь, кто прилаживает новую заплату на порты, кто помешивает в котле большой ложкой, кто чистит доставшуюся от врага пистоль или доброе ружьишко, кто точит неведомо как попавшую в руки казацкую удалую сабельку. Все благостно, тепло и душевно.

А после еды, после того, как съедена последняя ложка наваристого кулеша, можно снова растянуться на теплой земле и негромко разговаривать о том, о сем, о житейском. Очень часто мужики говорили о своих семьях, оставшихся в деревнях, о том, что надо вернуться до уборки урожая, о том, что государь-батюшка обещал всем по коровке и лошадке, а это такая подмога в хозяйстве, что э-ге-гей!

Говорили о том, что теперь всех мздоимцев батюшка велит извести на корню, а значит, придет счастливая спокойная жизнь, когда мужику остается только землю пахать, да хлеб растить. Лепота!

А царь-батюшка к мужику-то душевный больно. Понимает чаяния мужицкие, да и сам крепкий да удалой. Одежды царские носит только порядку ради. Говорит, что нельзя ему иначе. А сам он здоровый – ох, здоровый! Всякий-разный его одолеть не сможет. Ни холод, ни жара, ни голод его не берут – все переможет батюшка. А уж как лошадушек любит-лелеет, сам не гнушается обихаживать. Да в походе любит быть в обычной казацкой одежке.

Потом говорили о своем, домашнем. Мужики рассказывали, у кого какая жена умелица да искусница, дочки все как на подбор красавицы, а сыны – могучие богатыри. Балагур Андриашка Казанский по заведенному им самим обычаю принимался свататься к девам на выданье – ко всем сразу, оттого мужики покатывались со смеху и шутили, что у тогоженилка не выросла, хотя, конечно, Андриашка свой мужик, надежный, и стреляет метко. А о чем еще разговаривать у костра, когда уже почти дошли до пункта назначения, куда направили обоз лихие командиры и славный атаман Салават Юлаев – городок Бугульма, что стоит на речке Бугульминке.