Книга Агнес, страница 75 – Хавьер Пенья

У меня нет выхода, я вам уже говорила: издатель не заплатит мне ни гроша, если я этого не сделаю.

Но ты-то из тех, кто доходит до конца?

Предпочла бы не идти.

Куда?

По той дороге, то бишь персональной, мы ж говорим о вашей жизни, не о моей. Думаю, о себе я и так уже слишком много наболтала. Агнес Романн не в счет, главное — Луис Форет.

Скажи мне только одно: имеешь ли ты обыкновение доводить дело до конца, — и я обещаю больше ни о чем личном тебя не спрашивать.

Вы хотите сказать, что если бы могли задать мне только один вопрос, то он был бы таким? Уверены?

Уверен. Даю тебе слово больше ни о чем личном не спрашивать.

А я не знаю, довожу я дело до конца или нет. Если послушать мою мать, так нет; с ее точки зрения, я до безумия увлекаюсь чем-то, и это наваждение длится ровно до тех пор, пока не вытесняется следующим. Естественно, об этом она всегда говорит с неким упреком: сколько ж мне пришлось выложить за твои уроки игры на гитаре, чего мне стоило вставать ни свет ни заря по выходным, чтобы водить тебя на плавание, ну и что мне теперь делать с этой твоей коллекцией виниловых пластинок?

Другими словами, эту биографию доводить до конца придется мне.

Только в том случае, если вы склоняетесь к мнениюмоей матушки, сама я так не думаю.

Я бы прислушался к твоей матери, она-то в жизни видела больше, чем ты.

Оставьте мою мать в покое, вы ничего о ней не знаете.

Сама о ней заговорила.

Оставьте ее в покое.

Мне как-то все равно, презираешь ты ее или нет. Я не говорила, что презираю мать.

А знаешь, когда я стал понимать родителей?

Я не говорила, что не понимаю свою мать. Когда был вынужден понять свою дочь.

Марракеш (Марокко), октябрь 2012 года

По словам Форета, история, которая должна стать пятым фрагментом его биографии, случилась всего через несколько недель после гибели Девушки погоды и времени. По его словам, началась она на террасе марокканского риада; действующие лица — отец, дочка и черепаха. Девочка стала сходить с ума по этому несчастному созданию, как только они оказались в Марракеше. Город ее совсем не интересовал: ни его резкие запахи, ни приглушенные цвета, ни непривычные одеяния. Единственное, чего она жаждала, так это скорее вернуться в отель, подняться на террасу, перепрыгивая через ступеньки, и протянуть лист салата Ванильке.

— Папочка, как бы мне хотелось, чтобы ты был как Ван илька!

— Ты хочешь, чтобы я был как черепаха? Ванилька медленно приближалась к квадратику зелени в вытянутой руке девочки, опущенной до самого пола. Черепаха знала, что угощение в любом случае достанется ей, а может, оно не слишком-то ее привлекало. Или же она просто не была способна двигаться как-то иначе.

— Но это же не просто черепаха, это Ванилька. — Девочка произносила кличку нараспев. Все другие слова выговаривала просто, а когда доходила до клички, тянула: «Ва-а-ани-и-и-илька-а-а», с ударением на каждом слоге. — Ва-а-ани-и-и-илька-а-а, — повторила девочка.

По словам Форета, сперва он подумал, что девочка испугается. Черепахи с виду твари довольно страшные, как приснопамятные динозавры. Эта же была приличных размеров: втянув под панцирь голову и лапы, становилась похожа на спущенный футбольный мяч.

— А ты не боишься, что она тебя укусит?

Девочка подняла недоверчивый взгляд. Голова круглая, нос великоват. Коренастая, не сказать чтобы высокая, весит килограммов на десять больше, чем девочки ее возраста. Самым красивым в ней был голос — скрипучий, хрипловатый. Анн-Мари собиралась отвести ее к отоларингологу, зато его голос очаровывал, так что он ни за что не желал ничего менять.