Книга Агнес, страница 71 – Хавьер Пенья

— Все равно, — заявила она, разбудив его на рассвете, — мужики клюнут на это и раскошелятся.

Когда он встал с кровати, Девушка погоды и времени сидела за компьютером и забивала рассказы в текстовый редактор. Еще несколько дней она была занята тем, что выстраивала тексты в некую последовательность, снабжала их вступлениями, исправляла начала. Больше всего времени потратила она на начала. Если читателя зацепит начало, сказала она, он прочтет до конца.

Сейчас его забавляет мысль о том, что это сказала она, именно она.

Она работала каждое утро, теперь они уже не ездили на пляж и не ходили в кино, но каждую ночь ложились в постель, и происходило нечто скоротечное, механическое, нечто типа шестьдесят на сорок: немного смеха и скоростной конвейер. После чего она принималась за работу.

— Свет включи. А то ослепнешь! — говорил он.

По вторникам и четвергам он гулял по пляжу Венис в одиночестве. Садился на скамейку и слушал до самого обеда импровизации парня, исполнявшего соло на барабанах. Слушал, пока не начинала болеть голова.

До конца курса оставался месяц, но он осознал, что время его в Лос-Анджелесе истекло. Он тоже трансформировался в человека начал. Ему казалось, что, оставаясь на одном и том же месте с одним и тем же человеком, счастлив он быть не может. Казалось, что постоянство его отталкивает. Он фантазировал о жизни без определенной цели и направления:сегодня здесь, завтра там.

Девушка погоды и времени дописала роман на основе его текстов. Роман о девушке, которая никогда ничего не заканчивала. Парадоксально, но роман о девушке, которая никогда ничего не заканчивала, закончила Девушка погоды и времени.

Нужен был псевдоним, но в голову ей ничего не приходило. Она подумала о Персе, имени персидской кошки, о Крисе, имени художника. Ни один из этих вариантов не показался ей убедительным. Тогда она внимательно оглядела свою комнату. Прежняя жиличка случайно оставила на дверце шкафа открытку с видом Монтаны: заснеженная вершина горы отражается в озере, на лугу цветут дикие ирисы. Прекрасный вид. Это был Lewis and Clark National Forest. Девушка взяла первое и последнее слово, однако в последнем потеряла букву s. Быть может, она страдала диастемой не только зубов, но и пальцев. Быть может, она пожелала сотворить фамилию, которая не вязнет в зубах. «Луис Форет», — написала она, да так и отправила.

Пару раз она встречалась с издателем в сером костюме с платочком в кармашке, который, по ее словам, хотел только одного: тискать ей грудь. Он должен был вернуться в Испанию. Сказал, что двадцать тысяч долларов — очень большие деньги. Ущипнул за сосок. Уехал.

Она обратилась за консультацией в престижное литературное агентство. Рассказала о некоем таинственном писателе, известном только ей. Человеку, которому предстояло стать Луисом Форетом, она дала подп исать документ, а тот даже не потрудился его прочесть и подписал, исключительно чтобы поскорее от нее отделаться. Она потратила все свои скромные сбережения на рецензирование рукописи. Мы вам позвоним, сказали ей в агентстве. А потом указали на дверь.

У нее оставался всего месяц до того момента, когда лишившая ее сна картина, замысел, в реализацию которого она вложила все свои силы, навсегда исчезнет из ее поля зрения. Потом полотно вернется на стену какой-нибудь автомойки, к Крису Вентоле, единственному во всем мире мужчине, не зацикленному на сиськах. На самом деле она произносила «цицьках».