Книга И все в шоколаде, страница 42 – Елена Терехова

– Ты это о чем? – не понял он.

– Да о том же. Съездишь и поймешь, что ошибался все эти годы, провел их не с той женщиной, и останусь я одна.

– Не дури. Хоть сейчас усмири свою ревность. Ее нет больше, совсем нет, и больше ничто и никак не грозит твоему благополучию.

– Моему?

– Ладно, нашему. Успокойся, наконец. Пять лет живем – давно забыть пора все обиды, а то ведешь себя, будто не я с ней развелся, а ты, – он подошел к жене, попытался обнять, но она вырвалась и ушла в другую комнату. Так и ночевали поврозь, а утром, провожая его в дорогу, Алена вдруг расплакалась:

– Господи, дикость какая! Даже она не заслужила смерти. Мучений – да, но смерти… Саша, забери девок оттуда! Там каждый куст им будет напоминать об этом ужасе. Не будь рохлей, не принимай чужих доводов – ты отец, с тобой им лучше будет, чем с отчимом, – она обняла его и пожелала удачи.

Он шел через убранные поля, простиравшиеся бескрайним ковром, легкий ветерок лениво двигал по прозрачному осеннему небу пушистые облака. День выдался солнечным, для Сибири он символизировал приближающееся бабье лето – недолгие деньки прощания с короткой теплой порой. Вдалеке показались первые дома. Терехин не знал, где именно жила его бывшая жена: почтовый адрес у него, конечно, был, но в самом доме он, по понятным причинам, не был ни разу. Придется спрашивать у аборигенов.Будет теперь разговоров по деревне не на один день.

Примерно через полчаса блуждания по полям Александр был в Шубаново. Пара улиц – и он у дома бывшей тещи. В открытую калитку он вошел с некоторым душевным трепетом: когда-то, так давно и так недавно, он был желанным гостем в этом доме, а теперь на него неприветливо косились окна и встречала напряженная тишина. Дома никого не было, на двери висел замок. Александр сошел с крыльца и направился к соседскому двору.

– Есть кто дома? – позвал он через забор, пытаясь перекричать рвущуюся с цепи собаку.

– А вам кого? – вышла на крыльцо пожилая женщина в синем рабочем халате и калошах.

– Здравствуйте, я ищу Людмилу Бычковскую, вашу соседку. Я ее бывший зять, вот приехал на похороны, а как туда пройти – не знаю.

– Ой, Саша, ты ли это? – всплеснула руками женщина, – горе, горе-то какое: бедная Маришечка, бедные девочки! Это недалеко от нас – до конца улицы пройдешь, повернешь налево, там через два, нет, три, дома переулок, в него завернешь и практически в Маринкин дом уткнешься. Я и сама на вынос собираюсь, к двум часам вроде как. Ну, а ты иди, иди, – она вытерла подолом халата нос и, глядя в спину уходящему мужчине, проговорила:

– Дура ты, Маринка, ох и дура, такого мужика проблядовала! Держала бы свою «кормилицу» в узде и жива была бы, прости, Господи! – последние слова она произнесла с каким-то благоговейным ужасом, перекрестилась торопливо и вернулась обратно в дом.

Саша издали увидел знакомый ему по фотографиям дом. Ворота были открыты настежь, вдоль забора стояли многочисленные венки, толпились люди, кто-то входил в ограду, кто-то выходил. На него смотрели с любопытством и сочувствием. Несколько знакомых мужчин подошли поздороваться – кивнул им и не стал задерживаться. Он с тяжелым сердцем поднимался на крыльцо этого дома: Саша вообще не любил подобные мероприятия, а уж если дело касалось близких людей, то у него и совсем каменело сердце. Слышались стенания и причитания женщин, сдержанный гул мужских голосов. Терехин снял кепку и вошел внутрь. Посередине большой комнаты – видимо, гостиной – стоял обитый бордовым бархатом гроб, вокруг него плотным кольцом теснились родственники. Первой его заметила младшая дочь.