Книга Опасные тени прошлого, страница 66 – Елена Асатурова

– Ладно, как скажешь.

31 мая 2017 года

«Я так погрузилась в воспоминания о прошлом и давно ушедших близких, что начинаю забывать, какой сегодня день, – размышляла Серафима Лаврентьевна, возвращаясь после завтрака в свою палату. – И снова мне везде мерещатся призраки… Вот сейчас в коридоре мелькнуло такое знакомое лицо, мы вроде встречались не так давно… а может, это опять память сыграла со мной злую шутку. Ведь если бы я не ошиблась, человек не прошел бы мимо, поздоровался…»

Задумавшись, старушка даже не сразу заметила Киру, дожидавшуюся ее у окна.

– Кирочка, деточка моя, как я рада тебя видеть! Но ты что-то зачастила ко мне, дружок, тратишь время на старуху вместо кавалеров.

– Бабушка, что ты такое говоришь? Ты для меня важнее всех кавалеров, вместе взятых. Сегодня я свободна, так как все витражи мы установили и теперь работы заканчиваются без моего обязательного присутствия. А вот мы с тобой собирались продолжить наш разговор, но сначала ты мне должна рассказать о своем самочувствии и о том, как долго ты еще пробудешь в больнице.

День был по-летнему теплый, солнечный, и они вышли на улицу, устроились на лавочке в тени раскидистых лип. По дорожкам парка прогуливались пациенты, сидевший по соседству крепкий седовласый старик крошил воробьям оставшуюся от завтрака булочку и бросал заинтересованные и совсем не стариковские взгляды в сторону Серафимы Лаврентьевны. Не изменяя своим привычкам, она и в больничных условиях выглядела ухоженной. Сегодня выбрала платье простого кроя, но насыщенного темно-зеленого цвета, накинула воздушную шаль коралловых оттенков и аккуратно уложила волосы. Легкий аромат духов дополнял элегантный образ пожилой дамы.

Выслушав оптимистичный отчет о состоянии здоровья бабушки в духе «мы еще повоюем», Кира вернулась к разговору о семейном архиве. На этот раз она принесла какие-то старые документы, и, хотя Серафиме Лаврентьевне хотелось поговорить о судьбе своего старшего брата, она была рада неподдельному интересу внучки к истории и стала внимательно рассматривать копии фотографий.

Группа красноармейцев ее не заинтересовала, она лишь скептически высказалась об алчности большевиков, а вот второй снимок вызвал на ее лице улыбку.

– Вообще-то это мне надо жаловаться на память, Кирюша, а не тебе. Мы же с тобой намедни говорили об этом человеке, – ласково подтрунила она над девушкой, сухим пальчиком ткнув в мужчину в штатском и глядя, как Кира смешно хмурит брови. – Это ведь твой прадед, Георгий Ильич Доронин, двоюродный брат моего отца. Вот к кому фортуна долго была благосклонна, но потом так же легко все отняла.

– Но почему же у нас в семье его никогда не вспоминали? – воскликнула Кира.

– Потому что в нашей стране долгие годы люди боялись говорить о родственниках, репрессированных советской властью. При детях такие разговоры вообще старались не вести, отсылали нас в другую комнату. А Георгий к началу революции уже имел младший офицерский чин и был из тех, кто сразу перешел на сторону большевиков, как я уже тебе рассказывала. Он служил в ВЧК, затем был, кажется, заместителем начальника нашего губернского ОГПУ. Теперь уже не скрывают, что там тогда творилось.

Позже его перевели на партийную работу. А где-то в тридцать шестом Георгия арестовали по стандартной в те годы 58-й статье за контрреволюционную деятельность и почти год продержали в застенках ведомства, которому он верно служил. Потом сослали в лагерь, кажется, во Владивосток или на Колыму.