Книга Проклятие покинутых душ, страница 56 – Елена Асатурова

* * *

Я довольно рано понял, что отличаюсь от других людей. Дети не хотели со мной играть, в глазах взрослых я видел всю гамму чувств: от любопытства до брезгливости, от страха до жалости. Жалостливых я не любил больше всего. Всех остальных можно было подразнить, попугать и наслаждаться своим превосходством, ведь я-то их не боялся. Давно сообразил, что несчастного инвалида никто не посмеет обидеть. А с этими, добренькими, уверенность в себе давала сбой, где-то внутри противно скребло. Словно выпавший из гнезда птенец, беспомощно открывавший маленький желтый ротик,– я как-то нашел такого во дворе и хотел принести домой, но видимо, сжимал тельце так сильно, что на стол перед мамой выложил уже бездыханный трупик.

Мы поплакали над ним вдвоем. Тогда я еще умел плакать, прижавшись к теплой маминой груди и слушая, как она тихонько напевает мою любимую песню. Не знаю, о чем плакала мама, а я – о том, что даже этот глупый, желторотый птенец не захотел быть моим другом, жить в клетке в нашей комнате, а так бессовестно сдох…

С мамой мне было хорошо. Она любила меня таким, как есть, обнимала, ласкала, не ругала за шалости. Со своей небольшой зарплаты она умудрялась покупать мне сладости, игрушки, обновки. А сама по несколько лет носила одни и те же платья и кофты. Я мечтал, чтобы мы жили с ней вдвоем, в каком-нибудь маленьком домике вдали от людей, от работы и школы, от докторов. Их я ненавидел еще сильнее, чем жалостливых соседок. Казалось, доктора намеренно причиняют мне боль: не болезненными манипуляциями, а словами, которые они говорили моей матери, не стесняясь того, что я здесь, рядом, в этом же кабинете. Как будто я глухой или слабоумный.

Но я все прекрасно понимал, хотя и научился использовать свою болезнь для манипуляций над воспитателями и учителями. Они не донимали меня вопросами, ставили какие-то оценки за письменные работы и переводили из класса в класс. Хотя уроки рисования мне нравились, я и дома подолгу сидел, смешивая краски на альбомном листе, превращая их в причудливые фигуры. Мама хвалила рисунки и украшала ими нашу комнату, прикрепляя булавочками к обоям. Я и сейчас люблю рисовать, и стены моего убежища завешаны новыми картинами. Только матери они почему-то перестали нравиться, и она все реже приносит мне краски…

Глупая старуха! Ей невдомек, что я и сам могу раздобыть все, что нужно. Не только краски, но и любые другие игрушки. Если быть осторожным, то никто, даже она, не заметит, как я покидаю свое убежище и возвращаюсь в него с добычей…

12 декабря 2018 года

Ладожск

Что-то явно произошло – это мы с Ниной поняли сразу, как только переступили порог детского дома. Мы немного задержались, поэтому в фойе было пусто – школьники уже ушли на уроки. Прекрасно знавший нас охранник потребовал предъявить документы и долго переписывал в журнал данные паспортов, хмуро посматривая из-под густых бровей.

– Что-то случилось? – как можно беспечнее спросила я. – Очередная проверка из РОНО?

Охранник еще больше нахмурился и недовольно проворчал:

– Шли бы вы, дамочка, своим делом заниматься. А вы, Нина Евгеньевна, поднимитесь к заведующей, у нее к вам разговор.

Мы недоуменно переглянулись, но расспрашивать его дальше было бесполезно: охранник уткнулся в свой журнал, сверяя записи. Уже сворачивая в коридор, ведущий к каминному залу, я услышала, как хлопнула входная дверь. Выглянув из-за угла, увидела того самого капитана полиции, похожего на медведя, который, отодвинув охранника, уверенно устремился к лестнице – кабинет заведующей, Ольги Николаевны, был на втором этаже.