Онлайн книга «Искатель, 2005 №12»
|
Вот тут-то Фортунский и распустил нюни. Он плакался, что не любит свою невесту, что делает это под нажимом родителей и деревенского уклада. Мы напивались все больше и больше, потом зациклились на идее преодолеть инерцию поступка. Все кончилось тем, что Рафаэль с приятелем загрузили нас в поезд до Москвы. Я до сих пор с удовольствием вспоминаю испуганный взгляд Виктора, обнаружившего себя на Ленинградском вокзале в Москве за два часа до назначенной церемонии в пригороде Питера. Вечером я уехал обратно в Питер. Фортунский остался еще двое суток прятаться в моем доме. Я застал перед училищем ранним утром толпу его нынешних родственников и предполагаемых будущих, но, опасаясь физической расправы, ничего никому не сказал, только тайком поведал эту историю его матери. Мать Виктора поняла, и в дальнейшем все как-то рассосалось. Я не стал рассказывать эту историю Лизе. — Еще раз поздравляю, — сказал я. — Пусть мне как-нибудь позвонит. Будете в Москве, непременно заходите. И попрощался. 7 После «Виноградова» меня с тремя сухопутными чинами из Генштаба направили на Русский остров. Они помнили о каких-то давних позорных событиях в этом гарнизоне и были весьма решительно настроены все проверить с пристрастием. Они принимали официальный тон, иными словами, напускали на себя величие; генерал выпячивал грудь и даже закладывал руку за борт кителя, словно дешевый актеришка, играющий полковника, и вопил что-то об интересах Родины. Это зрелище было отвратительным, смешным и бессмысленным. На катере командующего флотом нас забросили в бухту Парис на малые противолодочные корабли. Генералы сразу стали сурово хмурить брови и разговаривать страшным тоном проверяющих, а я потребовал у командира бригады машину и помчался на ней по разбитой грунтовой дороге в бухту Подножье. Я не сразу узнал дом, где прошло мое детство. Я даже два раза переспросил шофера, Подножье ли это. Мне было девять лет, когда отца перевели отсюда. Я не испытывал никакой ностальгии к месту, где прошло мое раннее детство, я давно уже стал московским, и отец не зря говорил, чтобы я берег «свои московские ножки». Я стоял под мокрым ноябрьским снегом возле невзрачной пятиэтажной хрущобы. В окнах уже зажигался свет, на улице никого не было. Неподалеку находился большой девятиэтажный дом, но и возле него не замечалось никакого движения. Непонятно было, куда подевались все жители. За домом шумело серое море. За разрушенными казармами бывшего учебного отряда, в котором когда-то служил отец, поднималась сопка, поросшая густым лесом, и уходила прямо в темное небо. Было тоскливо и скучно. Но жили же мы здесь и были счастливы. И родители не развелись и не переругались, и мама вспоминает это время с любовью. Я представил себя в этом гарнизоне вместе с Марго. Даже здесь нам было бы хорошо вместе, если бы мы любили друг друга. Я сел в машину, и мы поехали обратно в бухту Парис. У причала бухты Шигино я попросил шофера остановиться и вышел из машины. Здесь до того, как его перевели в учебный отряд на Подножье, на большом десантном корабле служил мой отец. Сейчас пирс был пуст, все трансформаторные будки разрушены, кнехты оторваны от причала. Когда-то огромный, военно-морской гарнизон умирал у всех на глазах, не возбуждая у людей никаких чувств своей агонией. |