Книга Искатель, 2005 №1, страница 87 – Николай Буянов, Песах Амнуэль, Кирилл Шаров

Я думал избавиться от кошмара, а вместо этого получил кошмар, много более страшный.

Я сказал, что мы не знаем законов того слишком для нас сложного мира, в котором живем сами и который пытаемся понять. Мы их действительно не знаем! Почему, едва картины были вынесены на свет из тьмы, мне начал звонить неизвестный и намекать на события семилетней давности? Почему его голос казался мне таким знакомым, что я не мог его узнать? Это был мой собственный голос, Тиль, и я понял это только после того, как вчера утром, когда неизвестный позвонил опять, записал разговор на магнитофон и сравнил запись с записью моего же голоса на автоответчике. Я звонил себе, я был шантажистом и грозил рассказать всем о собственном поступке. Может, это звонила моя совесть из какого-то измерения, где личность нематериальна?

Не пожимайте плечами, Тиль, я знаю, о чем вы думаете, но я-то думаю иначе, и для меня все, о чем я думаю, реально так же, как для вас реальны отпечатки пальцев.

А потом умер Альберт, и в то утро, услышав о его смерти, я подумал, что это я убил его. Я знал это так же точно, как знал о том, что над домом взошло солнце. Когда вы думаете «Дважды два — четыре», вы же не спрашиваете себя, как вам удалось посчитать и откуда к вам пришло знание. Но вы уверены в том, что это так, вы это знаете.

Я знал. Я в то же мгновение знал — я убил Альберта. Как? Нелепо, верно? Он умер от инфаркта. Я знал, что не виделАльберта после вернисажа, не приходил к нему, не говорил с ним, я не мог его убить — у меня и мысли такой не возникало, почему же я был уверен в том, что — убил?

Может, я чего-то не помнил о самом себе?

Только человек, обеими ногами стоящий на этой земле, мог бы сказать мне точно — убийца я или нет. Тогда я позвонил вам, Тиль, и попросил взяться за это дело. Я уговорил вас. И свои выводы вы сделали. Вам Питер рассказал о том, что видел меня у Альберта — мне он никогда бы в этом не признался. Вы решили, что все это — результат внушения и даже подозревали Кристину. Меня вы убедили в том, что Альберта действительно убил я. А себя вы убедили в обратном, потому что с вашей точки зрения Альберта я убить не мог.

И оба мы правы.

Что такое правда? Разве не правда, что эти картины писал я? Разве не правда, что это те самые картины, что были написаны семь лет назад? И разве не правда, что они стали другими, хотя в них — я уверен — не изменился ни один атом? Кристина, скажите, вы сами утверждали это сутки назад — это другие картины?

— Плесните мне коньяку, — сказала Кристина. — Спасибо. Вы хотите сказать, Христиан, что в одном из ваших миров вы действительно пришли к Альберту, заставили его выпить отраву, и он умер? Умер — там? Или здесь?

— Тиль, — проговорил Ритвелд, подняв рюмку с коньяком и разглядывая ее на свет, — вас мой рассказ ни в чем не убедил, верно?

— Что такое правда? — задумчиво сказал Манн, чувствуя, как возникшая недавно пульсирующая боль в левом виске становится сильнее и мешает соображать. Хотя о чем нужно соображать, если все было понятно еще час назад и рассказ художника не мог ни на йоту изменить его основанное на реальных уликах и фактах мнение? — Правда не зависит от нашего состояния, от нашего мнения, от нашего желания. Правда объективна.

— Объективна истина, — сказал Ритвелд, — а правда у каждого своя. Для вас правда в том, что Альберт был убит. Для меня правда в том, что я не был у Альберта, но все равно был и дал ему лекарство, которое вызвало приступ. Это правда. Истины здесь нет вовсе. Истина возможна в каком-то одном мире, поскольку в нем не перепутаны причины и следствия. А когда смешиваются события и явления из разных миров, истины быть не может. И тогда каждый остается при своей правде.