Книга Искатель, 2005 №2, страница 99 – Андрей Ивахненко, Василий Воронцов

— Неплохо, — ответил все еще улыбающийся Каримов. — Только ведь это не для прокурора рассказ. Тому доказательства нужны, а у тебя, Саша, насколько я могу судить, никаких доказательств нет. Ни единого факта.

— Возможно, они и существуют, эти доказательства: дневник Ларисы, который ты наверняка запретил ей вести. Понимаешь, если человек даже раз напишет что-то хоть мало-мальски приличное, он уже не сможет остановиться, будет продолжать и продолжать. Это как наркотик, мне один знакомый журналист когда-то объяснял. В записях же Ларисы чувствовалась писательская жилка. Поэтому я допускаю, что она продолжала писать, а хранила свои тетради в одном укромном месте. Храмов мне рассказывал, как они часто выезжали на природу к одному и тому же дереву. В дереве есть глубокое дупло, и расположено это дупло совсем низко от земли. Она отправляла Сережу с Вадимом кататься на машине по просеке, а сама уединялась у этого дерева, надолго уединялась. Конечно, может статься, что я ошибаюсь, да это в общем-то и неважно. Мне не нужны никакие доказательства, я просто застрелю тебя, вот и все.

В руке Мулько материализовался «Стечкин», направленный в голову Каримову.

— Галеев, — крикнул тот и повторил: — Галеев!!!

— Нет больше твоего Галеева. За дверью он, в коридоре лежит. Шею я ему свернул. Не напрасно же я ломал представление с сердечным приступом.

— Ты этого не сделаешь, — пролепетал Каримов изменившимся голосом. — Подумай, что тебя ждет в этом случае!

— Ничего плохого меня не ждет. Твой Тарасов сейчас дрыхнет без задних ног, а когда проснется, с пеной у рта станет всем доказывать, что я всю ночь проспална соседнем диване. Да кроме него там еще два свидетеля имеются. — И Мулько плавно нажал на спуск.

В последнее мгновение он успел заметить, как округлились глаза Каримова, как лицо его исказила гримаса ужаса и как промеж широко открытых глаз полковника образовалось небольшое отверстие. После чего раздался страшный грохот и голова убитого резким движением откинулась на спинку кресла, заливая ее темной дымящейся кровью.

«Интересно, слышал ли он выстрел? — подумал Мулько. — Или же этот выстрел показался ему простым щелчком? Щелчок, яркая вспышка — и все… Конец».

Мулько перешагнул через труп Галеева, спустился на улицу. Пронизывающий ночной холод мгновенно пробрался под рубашку, непривычно пощипывая тело, превращая кожу Мулько в шершавую терку. Откуда-то с противоположной стороны Салмачей донеслась перекличка дворовых собак, где-то на окраине Ясноволжска прогрохотал дежурный трамвай.

«А контракт с Конторой придется, похоже, продлить, — думал он на пути к машине, зябко поеживаясь. — Альберт был прав, я ведь ничего больше делать не умею. Я зачахну в этих пыльных кабинетах».

Он уселся за руль, закурил и уверенно погнал «Фольксваген» в ту сторону, где многоцветными разливами мерцали огни ночного города…

Зеркало человеческой истории удивительно искажено всевозможными мифами, легендами и сказаниями, подчас не столько повествующими о событии, действительно имевшем место, сколько меняющими до неузнаваемости самую его сузь. Порой вымысел куда интереснее и поучительнее исторического события, а порой, наоборот, сказание искажает весь смысл происшедшего, становясь несерьезной глумливой байкой, бродящей по свету в виде басни для детей или анекдота, уместного разве что в компании собутыльников. И за раскатами пьяного хохота или детского улюлюканья очень часто теряется извечный вопрос о том, что же было раньше — яйцо или курица.