Книга Слепые отражения, страница 41 – Оксана Одрина

Папу сразу насмерть, а сына по частям в больнице собирали. Локоть на куски раздробило. Левая рука переломилась, кость проткнула кожу и наружу торчала. Он в горячке не чувствовал ничего, упорно отстегивал ремень безопасности и не понимал, почему не получается. Пальцы скользили и не слушались, а они в крови были. А еще от «Спелых решений» он получил сотрясение мозга и перелом обеих ног. Большая кровопотеря, реанимация. В себя долго не приходил. Ног не чувствовал. Гипс и костыли до сих пор вспоминал с содроганием. Просыпаться не хотел по утрам. Думал, почему не сразу все для него закончилось? Кто его наказал так жестоко? И за что? Не было ответа… Ради мамы только и жил. Сидеть учился, позже ходить.

И ведь не заныл, ни разу не пожаловался, что не такой теперь как все. А он не такой! И гордится теперь самим собой, что не сдался.

Одноклассники отнеслись к Вадиму с деликатным пониманием, когда он вернулся в школу. Правда, не все. Одни жалели, другие сторонились его покалеченного, третьи делали вид, что ничего не изменилось. Для него же изменилось вообще все. Потому в сочувствии тех, кто отвернулся, он не нуждался и из своей жизни без сожаления их вычеркнул, а остальных не замечал, как таковых.

Из друзей остались только Артем и Алиса. Они были младше Вадима, но это не мешало им втроем постоянно нарушать правила: частенько сбегать с уроков, устраивать вылазки в город без разрешения директора, изучать по ночам школьные подвалы и чердаки. Много раз вскрывали сайт школы — Артем вскрывал. Все это Вадима от трассы отвлекало и увлекало в жизнь.

Бесил только Егор Ерихов, одноклассник Арофьевых. Все его ухмылки, подковырки, колкие шутки в сторону Вадима, не оставались им не замеченными. Егор то и дело посмеивался над парнем, делая замечания по поводу его внешнего вида после выздоровления. Слишком уж часто он жалил словами, откровенно подбивая Вереса-младшего на ответ. И однажды дождался. Бросил злой шутник в очередной раз, что без папенькиной поддержки нет у малолетнего калеки на костылях никакого светлого будущего: нет отца, нет карьеры, нет Вадима, и рассмеялся… А Вадим-то как раз был, и хоть чья-то поддержка, чтобы набить лицо острослову, ему не потребовалась. Егору же не помогла его фальшь, не прикрыв от крепкого кулака.

Как именно чинил расправу над обидчиком, Вадим не помнил. Вот как его оттаскивали от поверженного противника, как тот ныл у колонны в центре школьного холла, размазывая кровь по щекам, как хотелось вырваться из рук ребят и отвесить Егору добавки еще и костылем, осталось в памяти в красках и криках.

Потом Фрей долго читал нотации прямо на месте побоища и грозил отчислить Вадима за излишнюю жестокость. А он себя виновным уж никак не считал — он себя защищал. Разве нет?

Вот так стоял он и слушал нравоучения Павла Петровича, а сам исподлобья смотрел на зеркало, которое висело на той колонне, где недавно всхлипывал побитый юморист. И оно, стекло это вполне себе зрячее, Вадима отражать категорически не хотело. Он тогда мгновенно разозлился — внутри и без отражений кипело — и набросился на стекляшку с укором:

— Ну и что я опять не так делаю, отвечай?! Я все не так делаю, верно?! Все не по твоим чертовым правилам! Не нравится тебе, так ведь? Не смотришь? Вот и не смотри тогда больше на меня!