Книга Дом с водяными колесами, страница 38 – Юкито Аяцудзи

– Я, конечно, понимаю, что такие споры в равной степени детские и невежественные. И все же я простой хирург, а не художественный критик или социолог, поэтому я могу игнорировать сложные вещи, но не могу не думать о том, сколько в мире найдется людей, которые испытают такой же трепет, как я, при виде работ Иссэя, собранных здесь. Я абсолютно уверен, что немногие смогут почувствовать и понять все то, что я ощущаю, глядя на эти картины.

– Хм. – Ооиси, казалось, был сыт по горло выспренними речами хирурга и сказал: – То есть ты доволен уже тем, что оказался избранным.

– Можно и так сказать.

– Тогда получается, что и ты об этом думаешь. Что хочешь что-то сделать с тем, что Киити монополизировал картины.

– Если ты про то, чтобы прибрать их к рукам, то разумеется.

– И тогда ты бы тоже их монополизировал?

– Конечно. Так ведь, Ооиси-сан, что вы, что профессор, поступили бы так же.

– Нет же… Ну, хотя.

«Именно так».

Сигэхико Мори шел чуть поодаль и, слушая их разговор, поправил очки.

«В конечном счете да, наше желание заключается в том, чтобы монополизировать собранную здесь коллекцию Иссэя вместо Киити».

Мори тоже считал себя «избранным». Он считал себя одним из тех немногих, кто, как и сказал Митамура, мог точно понять картины Иссэя Фудзинумы.

Большинство людей – создания, не способные чувствовать и думать, ограниченные системой под названием «культура общества», которая им же и подчиняется. Понятия «художественность» и «красота» не могли избежать того, чтобы оказаться ограниченными той же системой… Нет, уже сами эти слова – часть системы… Если так подумать.

Если считать, что способность понимать некую художественную ценность есть только у тебя самого, это может привести к характерной заносчивости или, как сказал Митамура, невежественности. Тогда, однако, получается…

«Впрочем, как насчет этого пейзажа?»

Он бросил взгляд на сотый холст, повешенный в круглом зале.

Уже на первый взгляд это была действительно удивительная картина.

На широком холсте 162,2 на 112 сантиметров с верхнего правого угла в нижний левый по диагонали текла «река»… Она напоминала толстый ствол дерева. В этом потоке, где сплетались и растекались светло-синий и коричневый, выплывали три искаженных «окна».

В каждом окне тонкими, но настойчивыми движениями кисти были запечатлены три не связанные между собой изображения. Черный зверь, не знающий своего истинного лица. Утонувший гигантский парусный корабль. Ярко цветущие небесные цветы…

Когда Мори любовался одним этим пейзажем, он был совершенно очарован странным глубоким чувством. И это чувство полностью лишало его «внешнего взгляда» как исследователя истории искусств.

Хоть он и пробовал читать рецензии своего отца, Фумио Мори, на работы Иссэя и пытался использовать и обобщать все полученные за годы обучения знания, он совершенно не мог успешно проанализировать природу этого глубокого чувства.

Он был склонен думать, что этот пейзаж существует далеко за рамками возможности «толкования» в современном значении. Другими словами, разве это чувство, которое невозможно объяснить, не являлось доказательством того, что он сам избранный?

Это трудно понять.

Разумеется, Ооиси, который был способен смотреть на картины только как на предмет продажи, и Митамура, говорящий так, будто уже где-то слышал все это, не были способны понять это чувство.