Книга Дубовый Ист, страница 116 – Николай Ободников

— Я не настолько… — Шустров осекся под взглядом Воана.

Они закончили с делами в котельной и заперли ее.

6.

Второй комплект ключей от котельной Воан тоже забрал себе, а самого кочегара отправил к остальным. После этого они зашагали к учебному корпусу, высившемуся темной громадой над огнями и насквозь промокшими лужайками.

Щеба лежал под окнами класса биологии.

Гравитация сделала свое дело, но поступила, на взгляд Воана, довольно аккуратно, как будто затевала яичницу, для которой легонько стукнула яйцо. Щеба покоился у бордюрчика, забросив на него ноги. Остальное он докинул до старого доброго асфальта. На груди Щеба держал фотоаппарат, обхватив его скрюченными бледными пальцами с почерневшими ногтями.

Лоб и щеки парня покрывали ожоги, как от близкого источника тепла.

Смерть Щебы лишь укрепила Воана во мнении, что психопаты-старшеклассники разбежались и что разбежались они крайне неудачно. Щеба вот, к примеру, предпочел бегству прыжки.

— Любовь — такая сука, сынки, — вдруг по-отечески сказал Плодовников.

— Почему же? — Воан знал ответ, но всё равно спросил.

— Люди теряют голову из-за эмоций. Возьми то же состояние аффекта. А что может быть сильнее страха? Только любовь, сынки. Она сожрет всех. Миром правит голодная тварь.

Воан присел у тела. Посмотрел на распахнутое окно третьего этажа. Темное и зловещее, оно словно сообщало, что вытолкнет из себя любого, кто к нему приблизится.

— По-твоему, он выпрыгнул из окна, да, усач? И что у него с лицом?

— Не провоцируй меня, Иван. Ох, не провоцируй, сынок. Да, я думаю, он сиганул.

— И свой гениальный прыжок Щеба решил исполнить спиной вперед? Развернув камеру объективом к себе?

— Думаете, он снимал, когда прыгал? — Глаза Шустрова, казалось, могли сами выпрыгнуть из орбит. — Камера повернута так, будто он проверял линзу. В полете. Во дела.

Воан перевел взгляд на фотоаппарат. Тот немного продавил солнечное сплетение своему хозяину, натянув школьную рубашку и сбив галстук. Воан безжалостно высвободил камеру из мертвых пальцев.

— А как же перчатки, Воан Меркулович?

— Ты еще скажи мне таскать блок презервативов на каждый палец, лейтенант.

Фотоаппарат был исправен и даже полностью заряжен. Дождь, похоже, не успел хорошенько просочиться в его электронные недра. Плодовников тоже присел, снял фуражку и соорудил из нее подобие зонтика для камеры.

На последних снимках был Щеба. Точнее, его лицо не в фокусе.

Отматывая кадры назад, Воан получил примерное представление о том, что случилось. Летопись падения Щебы начиналась с размытого снимка, на котором его голова вступила в контакт с асфальтом. За мгновение до. Или около того.

Потом шел еще один размытый кадр. Предположительно, полета.

Затем — распахнутое окно за головой Щебы.

И наконец Щеба покадрово отступал от окна, из которого выпал.

Он был дезориентирован, ошеломлен, засвечен собственными вспышками. Его рот и ноздри трепетали от крика. В линзах очков как будто отражался фонарь надвигающегося поезда.

— Он снимал себя, пока не выпал, так, что ли?

Никто не ответил лейтенанту.

Воан долистал до снимков какой-то зелени в клумбах. Словом, пошла скука зеленая. Он погнал снимки в обратном порядке. Опять появился Щеба — но теперь рядом с ним стояла Лия. Она была в том своем похоронном платье с открытыми плечами. Ужасно грязном.