Книга Девушка А, страница 93 – Эбигейл Дин

* * *

По дороге к вокзалу я думала о том, что стало с Гэбриелом, затем – об этом я вообще часто думала, – как бы все вышло, если бы доктор Кэй лечила его или кого-то из братьев или сестер, а не меня. У нее был совсем иной, чем у других докторов, подход, и она с самого начала заявила об этом. Через несколько лет после нашего освобождения она стала очень известной в своих кругах, участвовала в делах верховного суда, ее выступление на конференции TED набрало около двух миллионов просмотров. Она упоминала и меня, разумеется, но только как девочку А. Лекция называлась: «Правда. Как ее сказать».

Она прекратила мое лечение шесть лет назад. Стоял июль. Я неделю как окончила университет – с отличием. Меня уже дожидалось место в компании Девлин. Весь месяц был залит солнечным светом и прощаниями, и передо мной теперь простирался остаток лета. Я хотела вернуться домой, чтобы побыть с Мамой и Папой, читать, лежа у них саду и валяясь на батуте. Уезжая в Лондон поздним вечером, я жадно предвкушала грядущие жару и безделье. Встреча с доктором Кэй казалась последним препятствием, отделявшим меня от свободы. Назначили ее на самое позднее время.

Приемная доктора Кэй располагалась внизу, около широкой лестницы с ковровой дорожкой, за каждым пациентом она спускалась лично сама. По-прежнему носила шикарные туфли и делала эффектным каждый свой выход. В тот раз она спускалась, раскрыв объятия, с бутылкой шампанского в одной руке и бокалами в другой. Я ждала ее внизу.

– Поздравляю! – Она обняла меня. – Поздравляю, Лекс!

Мы не поднялись в ее кабинет, как обычно; вместо этого прошли через пожарный выход и спустились на вымощенный задний дворик в тени здания. Мы уселись на выброшенные ящики из-под молочной тары, и доктор Кэй откупорила бутылку.

– Мне нравится думать, что именно здесь Карл работал над картинами, – сказала она.

– Нейтральная территория. Это что-то новенькое, – воскликнула я.

Она расспрашивала о торжественной церемонии, посвященной нашему выпуску, об Оливии и Кристофере, о планах на лето. Затем, отвернувшись от меня и глядя на жмущиеся друг к другу таунхаусы и небо между ними, она улыбнулась и сказала:

– Я думаю, Лекс, что нам с тобой нет больше необходимости видеться.

– Что?

– С первого дня нашей встречи в больнице прошло больше девяти лет. Помнишь? Прости. Помнишь, конечно. Ты, может быть, не знаешь, но я тоже переживала. Я была молода и переживала за каждое сказанное слово. Ты поймешь меня, когда сама начнешь работать. Поначалу ведь из-за каждой мелочи переживаешь. И вот – посмотри на результат. Я думаю, уже можно говорить: все было не зря. И для тебя, и для меня.

– А по вам не было заметно, что вы нервничали.

– Это хорошо.

– А вы уверены, что не зря?

– Да, – ответила она. – Уверена. Ты справилась, Лекс. Ты, я и Джеймсоны. Я знаю, бывали тяжкие дни, кое о чем невыносимо было даже слушать. Тем не менее – все получилось. И теперь у тебя вся жизнь впереди.

В тот день доктор Кэй выпила еще до моего прихода. Она безудержно радовалась, я никогда прежде не видела ее такой разгоряченной. Той осенью, когда я поступила в аспирантуру на юридический факультет, я прочла, что ее пригласили читать лекции в Гарварде. Может, это случилось как раз в тот день? В таком случае все это время не только она помогала мне, но и я ей.