Книга Наша погибель, страница 61 – Эбигейл Дин

Пока они не зашли в лифт, Изабель не проронила ни слова. Они стояли рядом, лицом к двери, и ждали, когда та откроется.

– Значит, кот по имени Рэймонд? – спросила Изабель. – Ну ты и выдумщик!

– Кто бы говорил. Сама эту кашу заварила, а мне пришлось расхлебывать!

– Да брось, стоит ли из-за этого на меня сердиться.

– Да никто и не сердится.

На этаже Эдвард проводил ее до номера.

– Извини, что втравил тебя в это, – сказал он.

Изабель посмотрела на него:

– Ладно, все нормально.

Он заблокировал дверь ногой, не давая ей закрыться, и выжидающе остановился на пороге. Изабель положила сумку на кровать, повесила пальто и подрегулировала отопление.

– Нет, правда, извини, – повторил Эдвард. – Я не думал, что будет так ужасно.

– Откуда ты знаешь Закари, Эдвард?

– Да не знаю я его. Не видел два десятка лет.

– Хорошо, тогда откуда Закари знает тебя?

Она скрылась в ванной, Эдвард услышал, как зажурчала вода в кране. Часы в номере, такие же электронные, как и в других отелях по всему миру, показывали 23:25.

– Ты так и будешь торчать на пороге? – спросила Изабель. – Заходи уже.

Она появилась из ванной в колготках и лифчике, а платье несла, перекинув через руку. Эдвард смотрел, как она идет через комнату к шкафу, как гремит вешалками. Думая о теле Изабель, он больше не оперировал такими категориями, как «красивое – некрасивое» или «совершенное – несовершенное». Ему приходилось видеть это тело в самых разных вариантах: съежившимся и лениво растянувшимся, костлявым и загорелым, избитым, израненным и величественным. Теперь он думал о нем так, как люди думают о месте, где когда-то жили, где испытали радости и страхи, как о старой версии самого себя, раскрытой через формы и запахи.

Эдвард притворил дверь, сел к Изабель на кровать и тут же вытащил из-под себя плюшевого мишку, которого подарил ей на Рождество в тот год, когда они еще только познакомились. Медведь был потрепанный временем, но все равно симпатичный.

– Джордж вернул мне его, – сказала Изабель.

– И как дела у мишки?

– Говорит, что это была довольно скучная четверть века.

– Нехватка искрометных разговоров?

– Он ужасно скучал по нам.

Изабель легла на кровать.

– Ну же, расскажи мне правду, Эдвард. Пожалуйста, – попросила она.

Эдвард рассказывал, опустив взгляд на свои руки, чтобы не видеть себя в зеркале.

Когда Закари в тот вечер на Боу-лейн поделился с ним своим планом, Эдвард воспринял это как своего рода игру, нечто вроде турпоходов в Пик-Дискрит, куда они с Фредди ходили еще мальчишками. Брали пакеты с сухим пайком, клали в карманы перочинные ножи, но при этом все время сознавали, что до Бейквелла полчаса ходьбы и мать Фредди ждет их звонка. Вот и теперь все было настолько надуманно, даже беспомощно, что Эдвард не видел ничего плохого в том, чтобы подыграть.

Раз в неделю по вечерам, когда Изабель думала, что он на работе, Эдвард встречал Закари Глейзера после дежурства в больнице Королевского колледжа, и они вместе колесили по улицам юго-восточного Лондона. Искали белого мужчину ростом пять футов и девять или десять дюймов, возрастом около сорока или чуть старше, крепкого и мускулистого, с черным рюкзаком. Таких мужчин было много. Они выходили из метро, останавливались на перекрестках, ждали автобус. Бо́льшую часть времени в таких вечерних поездках Закари рассказывал, что сделает с этим типом, когда отыщет его. Закари ведь был врачом, хорошим врачом, и он знал все уязвимые точки человеческого тела. Гребаный подонок за все заплатит. Сидя на пассажирском сиденье, Эдвард смотрел на ровные ряды домов и деревьев, отблески телевизионных экранов, уютные кухни, ковер листьев на мостовой. Смотрел и не понимал, что делает здесь. Понимал только, что делает хоть что-то. Теперь он мог себе признаться, что так было легче, чем возвращаться домой на Камберуэлл-Гроув и находить Изабель в самых неожиданных местах, неподвижно сидевшую с тех самых пор, как он утром ушел на работу.