Книга Наша погибель, страница 100 – Эбигейл Дин

С тех самых пор, как мою пьесу приняли в театр, я каким-то образом снова вернулась в человеческое общество, в потрепанном, но вполне рабочем состоянии. Дни мои наполнились репетициями, молчаливыми завтраками и книгами в мягких обложках, долгими поездками из Саутуорка в Вестминстер, новыми и переписанными сценами и – надо же, какое чудо – людьми. Режиссером была женщина по имени Робин («Хотя все знают меня как Бобби»), и ее четкое ви́дение могло сравниться только с ее же беспощадной честностью («Я не против юмора, Изабель, но шутки должны быть действительно смешными»). Квартет актеров получился разнородным: двух я знала по телевизионным сериалам, а еще про двух прежде никогда даже не слышала. Актеры все схватывали на лету, по сравнению с ними я выглядела тугодумкой, и у меня сложилось впечатление, что мне никогда не стать такой сообразительной, как они надеялись, и не оправдать ожиданий, почерпнутых ими со страниц пьесы.

Мне не терпелось поделиться всем этим с Эдвардом. Поначалу я была похожа на ребенка, готового рассказывать обо всех подробностях первого учебного года. Эдвард слушал – он всегда слушал очень внимательно, но я быстро поняла, что нужно следить за своими словами и не вываливать все подряд, ведь раньше мне и в голову не приходило рассказывать ему о соседях по очереди на ланч или о пробках на набережной. По дороге домой я мысленно просеивала сквозь сито проведенные без него часы, надеясь найти что-то такое, что заставит Эдварда улыбнуться.

Спустя три месяца после премьеры ты появился в доме, расположенном неподалеку от Клэпхэм-Коммон, где жила пара пенсионеров. На следующий день их дети должны были приехать из университета на рождественские каникулы.

Ты с обычной своей беспечностью открыл сложенные под елкой подарки. Достал из холодильника праздничные угощения: лососину, канапе, пирожки с мясом, испеченные тем же вечером. Потом в спальне, кроме трупов и пятен крови, нашли еще и крошки.

* * *

Весной 2004 года мы с Эдвардом подыскали себе дом. Это была развалюха в глубине тихой улочки возле Хаф-Мун-стрит. Мы приехали посмотреть его в те короткие недели весны, когда улицы Лондона осыпают лепестки вишни. Я стояла на мостовой, вынимая их из волос, а Эдвард спешил ко мне вдоль дороги. Подойдя к дому, он замедлил шаг, внимательно посмотрел на большие эркерные окна и стены из красного кирпича и спросил:

– Ты можешь представить нас здесь?

Я подумала о съемной квартире, в которой старалась проводить как можно меньше времени. Мы прожили там почти два года, но я так и не уяснила, как работают автоматические жалюзи.

– Да, вполне, – кивнула я.

В доме пахло бумагой и пылью. Скрипящие половицы под нашими ногами выглядели на удивление новыми. Комнаты были выкрашены в разные тона, наверняка что-то означавшие для прежних хозяев: изумрудный, темно-синий, розовый, – но сейчас они стояли пустыми.

– Хозяева уже съехали? – поинтересовался Эдвард.

– Это печальная история, – ответила агент по недвижимости, а потом оглянулась, как будто прежние жильцы могли ее услышать, и прошептала: – По правде говоря, они здесь умерли.