Книга Дуэль двух сердец, страница 141 – Ксения Холодова

Стоило девушке наконец предпринять попытку оставить друга, как тут же крепкая рука в повязке обвила тонкое запястье, не давая даже дёрнуться. Клэр непроизвольно пискнула. Хватка оказалась настолько крепкой, что могло показаться, будто руки Лесова вовсе не были изувечены. Он сжимал пальцы сильно, но не причинял ей боль. Внешне его лицо оставалось покойным. Ни одной морщинки не пролегло.

– Мы дружили с детства, – начал он с такой горечью в хриплом голосе, словно собирается поведать не только историю дружбы с Мишелем, но и историю всей своей жизни. – С самых ранних лет, с каких я себя помню, у меня был одинединственный друг. В ту пору я не вызывал чрезвычайного интереса у сверстников. Ни у кого, кроме Михаила Равнина. Наши имения были совсем рядом. Семьи наши, а вернее князь Александр Григорьевич Равнин и моя бабка, часто наносили друг другу визиты… – Клэр сидела на самом краю телеги и глядела на Никиту из-за плеча. Вскоре он ослабил хватку, заметив, что, получив желаемое, Клэр больше не пытается бежать. – Михаил и я были как братья. Не по крови, конечно, но гораздо ближе – по духу. В его преданности я не сомневался ни на миг. Мы вместе росли. Вместе познавали жизнь, душевные метания, учились… Мы делили победы, опыт, и каждый при этом чувствовал свою значимость для другого. – Никита говорил сухо. Его голос дрожал то ли от обиды, то ли от пронизывающего холода наступающего на пятки утра. Он прокашлялся, ощутив першение в горле, и поспешил выше поднять воротник ментика. – Мы даже в один день поступили на службу в полк, – сказал он и вдруг улыбнулся картинкам из прошлого, которые, по-видимому, он уже и не надеялся так отчётливо вспомнить. – Служба наша не затмила привязанности друг к другу, но постепенно стала делать нас разными. Когда отец Михаила скоропостижно скончался, его тут же вызвал к себе император Александр. С тех пор князь Равнин изменился до неузнаваемости. На письма он отвечал редко и скупо. В полку появлялся и того реже. Пропасть между нами росла и росла, пока в один день не превратилась в бездну без начала и конца. Не успел я прибыть в полк, как тут же начал писать, и много. Если прежде я писал о своей юношеской тоске, неразделённой любви, о дружбе и о том, как жестоко обходилась со мной жизнь с раннего моего детства, то теперь стихи мои были весьма дерзки и опасны. Я имел неосторожность написать ряд стихотворений… в которых выражал свой взгляд на светское общество, а в особенности на приближённых государя нашего.

– Мишель прочёл их? – спросила Клэр, опережая его мысли.

– Я помнил, что на службе у царя он сделался его ушами. Поэтому знал, что показывать ему их не следует. На мою беду, столичный Петербург наш падок на всякую грязь и слухи. Мои стихи очень быстро расходились по самым влиятельным местам и салонам. Их переписывали. Их пересказывали.

Клэр ощущала саднящую в груди обиду, как если бы сама была участником этой истории. Она помнила предательство Мишеля; помнила, как он оставил её, как предпочёл правду императора её правде. Помнила предательство Франсуа, точно оно произошло вчера. Она помнила. Поэтому сочувствовала Никите настолько, насколько позволял ей опыт пережитых страданий. Ни больше ни меньше.

– Когда про них узнал император… знаешь, что сделал твой возлюбленный? – сказал Лесов с надрывом и болью в глазах, но даже не ждал, что Клэр ему что-либо ответит. Девушка продолжала понуро молчать. Даже не кивнула. Однако всем своим видом дала понять, что готова слушать его дальше. – Он первым делом рассказал царю о том, кто их автор. Он даже не известил о своём намерении меня. Это дело его чести… а его честь не может быть запятнана таким нелепым обстоятельством, как мои стихи. Долг службы и то, каким он должен оставаться в глазах государя и двора, оказались для него важнее нашей доброй дружбы. Он услужливо убрал меня со своего пути, подобно тому, как я убираю навоз моего Парадёра. Без чувств и сожалений. Я никогда не забуду этого. И никогда его за это не прощу.