Книга Райские птицы, страница 114 – Анастасия Вронская

Уверена, на нас смотрят, но я этого не вижу: перед глазами пелена, а в ушах звон. Рион замолкает, его грудь тяжело вздымается, и я вижу, как он борется с желанием наброситься на брата.

– Как бы ты ни старался, – говорит Рион, беря брата за загрудки, – я знаю, что это твоих рук дело.

Моментально вскипев от дерзости брата, Радан отталкивает его, и в этот краткий миг, собрав волю в кулак, я на негнущихся ногах успеваю впорхнуть в промежуток между разгоряченных мужчин.

– Прошу! – Как бы убедительно я ни пыталась говорить, мне не удается придать своему голосу достаточной уверенности. Упираюсь руками в крепкую грудь Риона, пока за спиной слышу тяжелое, гневное дыхание Радана. – Уезжай. Мне подвластно справиться со смертью.

Мой князь несколько раз медленно выдыхает, глядя то на меня, то на Радана за мной, и в конце концов успокаивается. Он прислоняется лбом к моему лбу и говорит так, чтобы слышала только я:

– Мне так жаль, Птица. Она этого не заслужила.

– Знаю. И Радан за это ответит, – говорю я, встречаясь с распахнутыми зелеными глазами. В них немой вопрос, на который я спешу ответить: – Пирог был яблочный.

Понимание мягкой дымкой окутывает распахнувшийся взгляд Риона, и дыхание снова гневно сбивается. Я ощущаю, как под моими ладонями напрягается его тело, и шепотом прошу:

– Уезжай. Не сейчас.

Наконец Рион делает глубокий вдох и резко отворачивается, чтобы уйти, но его взгляд встречается с моим, и в нем столько боли, что я едва выдерживаю.

– Потом, – одними лишь губами произносит Рион и скорее уходит, едва сдерживаясь, чтобы не развернуться.

Радан остается стоять на месте. Его глаза изучают меня, и я чувствую, как по спине пробегает холодок.

– Осталась одна, дорогая, – произносит он с притворной ласковостью. – Но ничего, я ведь всегда рядом.

Все дальше – как в тумане. Опуская низкие колкости Радана, я прошу сопроводить меня к Белаве, и он не противится. Еще бы, только это ему и нужно. Сломить меня, ведь сломленными управлять легче.

Он ведет меня по узким каменным коридорам, пока мы не оказываемся перед тяжелой деревянной дверью. Войдя внутрь, я сразу ощущаю запах горьких трав, смешанный с благоуханием восковых свечей. Комната полутемная, освещенная лишь несколькими свечами, горящими на столах и подоконниках. На середине комнаты, на грубом деревянном столе, лежит тело Белавы. Ее лицо бледное, будто высеченное из мрамора, а вокруг тела расставлены пучки трав, которыми ее готовят к погребению.

Мое сердце сжимается от боли, и я едва сдерживаюсь, чтобы не разрыдаться. Подхожу ближе, чувствуя, как горечь утраты заполняет грудь. Ее светлые волосы разложены веером по столу, и эта картина кажется мне настолько несправедливой, что слова застревают в горле.

– Оставьте нас, – прошу я, и слуги, находившиеся в комнате, тихо кивают и выходят, оставляя нас наедине. Когда дверь закрывается, я оказываюсь в полной тишине, слышу лишь свое дыхание и шелест огня в свечах. Взгляд мой падает на безжизненное лицо Белавы, и я вдруг понимаю, что единственное, что я могу ей подарить, – это песню.

Я начинаю петь, без страха, без опаски, ведь Белава уже мертва и мой голос не причинит ей вреда. Слова льются сами, и мелодия, наполненная тоской и любовью, заполняет комнату, окутывая Белаву прощанием. Моя песня – это все, что я могу ей дать, последнее утешение для души, которая так рано покинула этот мир.