Книга Развод по-попадански, страница 90 – Ива Лебедева, Ирина Смирнова

– Главные ворота, часовня, кельи сестер… а где могут размещать случайных путников?

– Здесь, – ткнул Моран в небольшую пристройку у самой стены, в стороне от главных зданий. – Гостевая обитель. Подальше от молитв и уставного распорядка.

– Идеально, – прошептала я, запоминая извилистый путь от ворот. – А где может жить наша юная особа? Не в общих кельях же.

Моран задумался, нахмурившись и разглядывая карту.

– Говорили о небольшом отдельном домике в саду. Смотри! – Он провел пальцем к аккуратно прорисованному квадратику, окруженному символическими деревьями. – «Дом кающейся сестры». Красивая метафора для любовницы.

– С дуэньей, полагаю? – скептически подняла я бровь, вспоминая исторические ханжеские традиции.

– Обязательно. Для видимости благонравия.

Мысленно прикинула расстояние от гостевого флигеля до этого домика. Не близко, но и не через весь монастырь. Реально.

Мозг уже начал подсчитывать риски и выстраивать последовательность действий, как хороший хирург планирует сложную операцию.

– И еще одна просьба, дорогой.

– М? – на меня покосились с нескрываемым подозрением.

– Тот милый маленький револьвер. Надеюсь, ты не забыл его на корабле?

– Джесс! – Моран мрачно поджал губы, но сдался: – Нет, не забыл. Черт бы его побрал!

Поздний вечер давно перешел в глухую ночь, когда я постучала в массивные, окованные железом ворота монастыря Святой Розалии. Стук прозвучал оглушительно-громко в звенящей тишине.

Прошла вечность, прежде чем зазвенел засов и створка приоткрылась на цепочку. Из щели выглянуло бледное, испуганное лицо в белом платочке, освещенное тусклым светом лампы.

– Кто там? – прошептала монашка.

– Прошу прощения, сестра. – Я постаралась, чтобы голос звучал как можно более устало и беззащитно, слегка ссутулилась, чтобы и выглядеть соответствующе. – Я не местная… В городе неспокойно, все постоялые дворы закрыты… Не найдется ли у вас уголка для одинокой путницы на одну ночь? Ради милосердия.

Монашка внимательно, с нескрываемым подозрением, почти как Моран недавно, осмотрела меня с головы до ног. Но внешне я выглядела идеально: чуть взлохмаченная, с туго заплетенной длинной толстой косой, в своем походном наряде и с котомкой через плечо.

– Ночью у нас вход воспрещен… – начала она, только в ее тоне и взгляде сразу чувствовалась неуверенность.

Как можно оставлять ночью на улице деревенскую девушку, да еще в такое смутное время?

– Понимаю… – ссутулившись еще сильнее, жалобно-горестно вздохнула, изображая полное отчаяние. – Но мне некуда больше идти.

Монашка сдалась и отворила калитку.

– Проходи. Быстро. И тихо. Никого не буди.

Меня провели через темный, прохладный двор, пахнущий сырым камнем и ладаном, в невысокий одноэтажный флигель, состоящий из нескольких комнат.

Узкая деревянная кровать с тонким тюфяком и грубым шерстяным одеялом, простой деревянный стул и рукомойник с глиняным кувшином для воды. На стуле лежал ломоть свежего, еще мягкого хлеба.

Прекрасненько! Бесплатный ночлег и ужин! Сестры здесь по-настоящему милосердны.

– Можешь остаться до заутренней службы.

– Благослови вас Господь, сестра, – прошептала я, склонив голову в почтительном поклоне.

Кивнув, монашка вышла, притворив за собой дверь. Я не слышала щелчка замка, но была уверена, что калитка на улице заперта наглухо.