Книга Осень. Кофе. Акварель, страница 37 – Алена Лотос

Но ведь жизнь не покинула его… Разве эти ромашки — не есть символ вечной жизни и вечного возрождения?

Я подошла поближе, прикоснулась к белой ромашковой головке. Цветок поделился со мной дождевой капелькой. Маленькое чудо.

Я не могу вернуть этому месту жизнь, да оно и не нуждается в моей помощи. Зато я могу запечатлеть его. Сделать пару набросков. Показать маме и Селесте… И Тео… Почему нет? Ведь у меня есть блокнот и карандаш. Нужно использовать их по назначению.

Я отыскала сухой, прогретый солнцем камень напротив стены ромашек и присела. Даже ветер успокоился, перестал мешать и раздувать волосы. Все вокруг замерло, ожидая, предвкушая. Я тоже замерла над раскрытым белым листом, вооружившись карандашом.

Мир поплыл. Образы, только что наполненные смыслом, яркостью, красками жизни, вдруг сжались, исказились, обезобразились. Солнечный луч, освещавший цветы, скрылся за тучей. Открылась неприглядная серость камня. Ветхость.

Рука дрогнула. Кривая линия вместо белых ромашек. Она извивалась гадюкой, ползла через весь лист и зачеркивала, перечеркивала все мысли, все красивое и живое.

Я заскрипела зубами. На себя, на дурацкую линию, на ситуацию. С силой надавила на плотную бумагу, прочертила еще несколько линий. Теперь они змеились целым клубком, шипели и щерились. Я вздрогнула от нахлынувших воспоминаний. Мои краски также злобно шипели той ночью.

Я раздраженно выдернула лист, скомкала его и бросила в бездну сумки.

Надо начать заново.

В лесу сладким голосом запела птичка. Из-за туч вновь выглянуло солнце, проскакало быстро по бриллиантам ромашек. С тихим стуком отрывались от веток и падали желтые листья.

Я следила за их падением с тоской, словно падала сама.

Рука жила своей жизнью. Выводила что-то на белом листе, не давала мне смотреть, оценивать корректировать… И я продолжала наблюдать за тихим шелестом, слышать яркостьосеннего солнца, ощущать молчаливые разговоры цветов. Я наполнялась этой странной осенней, тягучей тоской. Ею хочется дышать и ни с кем не делиться.

Невдалеке громко, неестественно, неуместно щелкнул затвор.

Карандаш выпал из ослабевших пальцев, юркнул в траву под желтый березовый лист.

Об набросок ударилась одна мелкая капля. Затем другая, покрупнее.

Я неловко провела ладонью по лицу, подняла глаза к небу.

Нет, это плакала не я, а небеса.

Или все же я?..

— Прости, я помешал, да? — в голосе появились нотки беспокойства. Нотки осознания.

— Нет, ничего… Ничего…

На всякий случай я еще раз провела краем рукава по лицу и, наконец, взглянула на свой набросок. Криво. Некрасиво. Недостойно.

Я ухватилась за край листа, потянула на себя и… Успела только надорвать. Тео присел рядом, держал за руки и внимательно вглядывался в глаза. Я хлюпнула носом, надеясь, что слезы не потекут, что карандаш размазался из-за дождя, а не из-за меня.

— Эй, ты чего?

— Ничего не получается…

Я пожала плечами и еще раз посмотрела на набросок стены, изрытой ромашками. Серость и промозглость. Совершенно безжизненно.

Тео тоже заглянул в альбом и только покачал головой.

— Ты к себе слишком строга.

— Может, пойдем обратно? Кажется, скоро пойдет дождь и мы совсем промокнем, — взмолилась я, признавая поражение.

Солнце окончательно скрылось в сонме тяжелых темно-синих облаков. Вновь поднялся ветер. Взмыли с земли упавшие листья, закружились в хищном танце.