Онлайн книга «Раб Петров»
|
Сам он возьмётся за любую, связанную со столярством да плотничеством работу; перебирать не будет, что дадут, то и ладно – лишь бы деньги платили да уменья позволили набраться. Он в который раз с теплотой припомнил деда: благодаря его прощальному подарку у них появилась возможность хотя и скромно, но всё-таки продержаться первое время. А потом, когда пройдёт несколько лет, жизнь у них, даст Бог, в колею войдёт – вот тогда-то он, Андрюс, придёт к царю Петру, в ноги поклонится да скажет, что, мол, буду служить вашему величеству верой и правдой, работы никакой не боюсь, жизнь за вас положу, коли дозволите. И перестанет Андрюс, наконец, метаться, тени собственной пугаться да глаза отводить… Его мысли прервал громкий хохот над ухом: из своих сияющих мечтаний Андрюс мешком свалился на грешную землю. На дороге к Пскову, до которого был ещё день пути, они остановились в убогой придорожной харчевне; Тихону Андрюс велел дожидаться снаружи, да не пропадать. Мать с сёстрами сразу ушли в отведённую им комнату, ибо общество крестьян, слободских, посадских людей да каких-то беглых бродяг, что шатались, как говорили, «меж двор», было весьма пёстрым и грубым. Андрюс, в силу неопытности, пока что плохо понимал разницу в таких сословиях, зато ему бросался в глаза контраст между отчаянной нищетой этих людей и показной пышностью немногих встреченных боярских выездов. Андрюс с Йонасом сидели в укромном углу, на них никто не обращал внимания. Несколько столов неподалёку были сдвинуты: там собралась большая компания. Все они ужинали и пили желтоватое пойло, которое здесь называлось «калганной» и скверно пахло. На столе оплывала толстаявосковая свеча; колеблющийся красный свет выхватывал из полутьмы заросшие бородами, потные лица, непрерывно двигающие челюстями… Андрюса на миг охватила тоска от всей этой чуждой враждебной обстановки: грязи, шума, чада, пьяных голосов. Вспомнился тихий, опрятный родной городишко: отцовский храм, чистые улицы, любимый лес за рекою… Но тут же другое видение встало перед глазами: сестра Катарина, погребённая под расколотым дубом, пепелище вместо родного дома. Нет, незачем вспоминать – нет возврата на родину к прошлой жизни, да и не ждёт их там никто. Андрюс перевёл взгляд на отца: тот сидел, погрузившись в свои мысли. За соседним столом вновь захохотали, да так громко, что смех этот болезненно ударил по нервам. – Что ж, так прямо кувырком с лошади и полетел, очнулся на заду сидящим? А лошадь-то, чай, тоже ржала над тобой? Ну, Митька, вот храбре-е-ц! – давясь от смеха, говорил кто-то. – Да я что… Да она, лошадь, сама как страсть эдакую узрела, так на задние ноги осела, передними по воздуху забила – вот я как хотел успокоить её, а она ни в какую… Ну, а я тогда стал всматриваться, да и, Господи помилуй… Вот я бы поглядел, какой бы ты на моём месте храбрый был, – горячился рябой, рыжеватый Митька, дюжий высокий мужик в справном полушубке и высоких сапогах. – Да что ты такое увидел-то? – нетерпеливо спросили его. – Аль привиденье какое показалось? – Какое привиденье, там похуже! – махнул мозолистой рукою Митька. – Я, это, как реку-то переехал, подъезжаю к стене городской, смотрю – там, будто кружится, пляшет кто-то… А метель начиналась, ветер свистит – у-у-у! С ног валит, так что кобыла спотыкается, глаза снегом запорашивает, видно, думаю, показалось… А лошадь тут… |