Книга Тринадцатая Мара, страница 70 – Вероника Мелан

«У него получилось», – думала я, ощущая, что моему сознанию становится все сложнее мыслить связанно. Отняла руки от живота, убрала их в карман: он не должен заметить, ему не надо. На моей одежде никаких следов, древнее колдовство их не оставляет.

Я больше не смотрела на Танну – я смотрела на него. Он – на меня.

Хорошо было увидеть его сейчас, небо услышало молитву. Значит, не зря он ставил на меня маяк, не зря следил. Он все сделал правильно.

Его глаза зеленоватые, светлые, ободок темный. И он красив. В гневе, в холодной ярости, красив как мужчина, как инквизитор. Хорошо, что он, отомстивший, будет жить дальше.

– Что ж, все враги повержены, – произнесла я тихо. – Спасибо.

Не за мою жизнь, но за то, что у Алтаря не встанет чудовище. Добавила, потому что он молчал:

– Теперь надо будет её отсюда убрать. Накрыть чем-то невидимым, пока люди не увидели: её барьер растворяется.

– Я знаю.

Конечно, он знал.

Мне все хуже, все сложнее стоять на ногах, нечто невидимое проделало во мне разрез, и теперь этот разрез превращался в дыру.

– У тебя все в порядке?

Он смотрел напряженно, и мне вспомнился лес, через который мы шли. А после заправка, стаканчик с кофе в руке.

– Да. Все хорошо.

В момент своей концентрации он не заметил направленный на меня удар. К лучшему.

– Пусть мысль о том, что все виновные наказаны, принесет тебе облегчение. – Я знала, что прощаюсь. – Я пойду, … мне пора.

Сложнее всего было уходить, не шатаясь.

Я шла к лавочке на набережной.

Наверное, следовало взывать к Идре, просить её о помощи, но я знала, что к Идре я не пойду. Все правильно, все верно: и серые облака, и ветер, и такой конец. Я все равно не смогу уже ничего исправить, не смогу жить без Сидда, а он не сможет жить со мной. И в последние минуты хотелось подумать о чем-то важном, увидеть что-то важное.

На доски я опустилась тяжело, неровно. Прижала руки к ребрам, под которыми ширился тлен. И тлен этот расползался по мне, растворяя мою сущность, распыляя по ветру. Нет, для людей я останусь сидеть на лавке – обычная девчонка с остановившимся сердцем.

«Жаль, молодая, что ж, так бывает…»

Почти не больно и почти не тяжело. Вышло все-таки из-за туч солнце, высветило напоследок мир, сделалось красиво.

Я почему-то видела внутри себя все разом: Мэйсона, страшившегося за сына (я прощаю тебя, Томас, отец всегда должен быть горой за своего ребенка), себя-Маризу, тревожившуюся за пропавшую подругу, Маризу, от ярости и скорби не удержавшую внутреннюю силу (я прощаю тебя, девочка, мы не обязаны были уметь все и сразу). Я кивала своему пришедшему чувству вины, стыду, кивала, признавая их право на существование. Все имеет право на жизнь: печаль, ярость, злость Сидда… (Я прощаю тебя, Сидд, за все удары и уколы, ты на каждый из них имел право). Я прощала родственников погибших людей за гнев на обидчика, я прощала себя, потерявшую веру в хорошее и стержень.

В мире должно быть все: белое и черное. Одного без другого нет, свет не может нарисовать форму, если тени нет. Тень не может рассеяться, если не проклюнется луч. Это не борьба, это сосуществование, это плетение невероятно красивого рисунка полотна жизни. Все эмоции имеют право на жизнь, все вариации опыта создают бесчисленные гобелены судеб.

Все внутри меня приходило к гармонии, к некой правильности, которую я всегда силилась найти, но не находила.