Книга Бесчувственный. Ответишь за все, страница 132 – Виктория Кузьмина

Ужас парализовал меня. Он чувствовал Бранда. Чувствовал его прикосновения, его дыхание на моей коже. Это было как пытка — быть осужденной за преступление, в котором ты жертва.

— Нет! Ничего не было! — закричала я, слезы хлынули из глаз, горячие и беспомощные. — Я ездила в деканат! Мне позвонили! Там был Бранд Мори! Он напал на меня! Я его ручкой ткнула и убежала! Больше ничего! Я тебе правду говорю!

Он принюхался снова, его ноздри вздрагивали, а взгляд становился все более диким и невменяемым, будто он слышал что-то, чего не слышала я.

— Запах не только этого ублюдка, — просипел он, и в его голосе послышалась какая-то новая, еще более страшная нота. — Здесь есть еще чей-то. Чужой. Кто это, Агата? Кто еще смел тебя трогать? Кому ты позволяла...

— Никого! Я не понимаю! — я забилась в его хватке, пытаясь вырваться, отчаяние придавало сил, но они были ничтожны против его мощи. — Я тебе правду говорю! Только он! Больше никого!

Мое сопротивление, видимо, добило его. С глухим, полным презрения рыком он с силой отшвырнул меня от себя.

Я отлетела, с оглушительным грохотом рухнула прямо на новогоднюю елку. Хруст ломающихся веток, звон бьющихся шаров, треск гирлянд, шипение опрокинутых свечей — все это слилось в оглушительную какофонию, символизирующую конец всего.

Острая боль пронзила бок, я почувствовала, как елочные иглы впиваются в кожу через тонкуюткань платья, а осколки игрушек врезаются в тело. Я лежала в груде обломков, мишуры и осколков, вся в царапинах, присыпанная хвоей, и не могла дышать от рыданий и унижения. Это был не просто физический крах. Это было разрушение всего, во что я позволяла себе верить.

Сириус стоял над этим хаосом, его фигура казалась гигантской и абсолютно бесчеловечной на фоне мерцающих огней гирлянд. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах не было ничего, кроме ледяного, убийственного презрения. Ни капли сомнения, ни искорки прежней... чего бы то ни было.

— У тебя десять минут, — его голос был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более страшным, чем любой крик. Каждое слово вонзалось, как нож. — Съёбывай отсюда. Пока я не убил тебя.

Он развернулся и ушел на балкон, хлопнув дверью с таким финальным звуком, что я вздрогнула всем телом. Я осталась лежать среди осколков нашего праздника, нашего «семейного» ритуала, нашего хрупкого счастья, которое разбилось вдребезги так же легко, как эти стеклянные игрушки. Боль была не только физической. Она была внутри, разрывая душу на части, оставляя после себя лишь выжженную, кровавую пустоту.

Он не поверил. Он выгнал. Вышвырнул, как отработанный материал. И самое ужасное, самое невыносимое — я не понимала, в чем меня обвиняют. Чей еще запах он учуял? Чье прикосновение?

Но сейчас это не имело значения. Имело значение только то, что тот единственный человек, который стал для меня всем, моим светом и моей тьмой, моим спасением и моей погибелью, только что выбросил меня, как использованную, грязную вещь. И от этой мысли, от этой окончательной, бесповоротной потери, внутри все оборвалось, оставив после себя лишь ледяную, оглушающую пустоту и осколки разбитого сердца, которые впивались в душу острее, чем еловые иголки и стекло в кожу. Я лежала и не могла пошевелиться, парализованная горем, таким всепоглощающим, что, казалось, оно вот-вот сотрет меня с лица земли.