Книга Родовая нить судьбы. Тайна леди Эвелин. Часть 1, страница 19 – Elen Bergman

Она тогда ещё не знала, что его не будет долгих три года…

Беременность пришла быстро. Роды были тяжёлыми. Тело, и без того слабое, не справлялось.

Но дети выжили.

Близнецы. Оливия и Лиам.

Им исполнился год, когда в замок пришла беда.

Весной прибыли торговцы — соль, ткань, железо. Они кашляли, были бледны.

— Пусть остаются, — сказала Фиона. — Нам нужны их товары.

Через несколько дней слегли сначала дети в нижнем дворе, потом старики. Потом служанка. Потом страж.

— Горячка, — зашептались в замке. — Привезли с дорог.

Эвелин держалась, сколько могла. Ходила к детям. Следила за ними.

Но однажды утром не смогла подняться.

Жар был нестерпимым. Горячка держала её неделю. Половина обитателей замка лежало.

В бреду она шептала:

— Бабушка… если ты слышишь… помоги… мои дети

И где-то глубоко, сквозь боль и тьму, прозвучало:

Внучка… я рядом… я помогу…

Ирина медленно выдохнула.

Что-то внутри вдруг встало на место.

Она больше не чувствовала себя захватчицей. Не чувствовала чужеродности. Не было ощущения, что тело — не её. Наоборот: всё — дыхание, тяжесть, боль в мышцах, слабость — принадлежало ей. Полностью.

Я — Эвелин.

Не вместо.Не вместо погибшей. А вместе. Слитая. Принявшая.

И всё же — под этим новым, цельным ощущением — жило другое. Тонкое, тревожное. Чувство недосказанности. Тайны.

Будто сама ткань этой жизни была соткана с узлами, которые ещё не развязались. Почему именно она? Почему не просто память — а полное слияние? Почему голос был не отвлечённым шёпотом, а властным, знающим, уверенным? Почему кровь отзывалась теплом, когда она думала о детях, о земле, о замке?

Ирина ясно ощущала: это не случайность. Не каприз судьбы. Здесь было больше — древнее обязательство, родовой долг или сила, что передаётся не по книгам и не по титулам. Что-то, о чём Эвелин не знала при жизни — и за что, возможно, поплатилась своей слабостью.

Ответы скользили рядом, но не давались в руки. Пока.

Она поднялась, аккуратно сложила жёлтое платье и убрала его обратно. Не как страшную память — как пройденный рубеж.

За дверью шумел замок. Болели люди. Дети ждали. Клан жил — без хозяйки, без порядка, без твёрдой руки.

— Хватит, — сказала она вслух, и голос прозвучал ровно.

Эвелин Маккена больше не будет тихой и сломленной. Не будет ждать, пока решат за неё. Не будет умирать от покорности.

И тогда, уже почти беззвучно, будто признавая это не миру, а самой себе, она добавила — просто, твёрдо, без сомнений:

— Я буду счастливой. Я познаю любовь.

Слова легли спокойно, без мольбы, без иллюзий. Не как мечта — как решение. Как знание, пришедшее не от надежды, а от силы, наконец проснувшейся внутри.

Любовь — не та, что ломает и подчиняет.

Не та, что берёт, не спрашивая.

А та, что узнаёт, принимает и держит — даже в суровом камне Альбы.

Эвелин выпрямилась.

Нить — родовая, древняя — больше не дрожала.

Она натянулась ровно.

И повела вперёд.

Эвелин уснула внезапно — не провалившись в темноту, а будто осторожно ступив в тёплую воду. Впервые с того дня, как очнулась, сон был ровным, глубоким, без горячечных обрывков и чужих криков. Тело, измученное болезнью и напряжением, наконец отпустило.

Она проснулась рано, когда в узкое окно ещё только сочился серый рассвет. Каменные стены дышали прохладой, но внутри было спокойно. Не пусто — спокойно.