Онлайн книга «Тигриный след»
|
--- К полудню явилась Фрося — как совещание на колёсах. В руках — миска творога, на лице — будничная победа. — Район что-то у ваших «больничников» отрубил, — сообщила она, устраиваясь на новой качеле. — Крутиться перестали. Пасека поёт не матом. Значит, жить можно дальше. — И добавила, оглядев Инну с головы до босых пят: — Пей воду. Улыбка у тебя — как ложка: ею удобно. И вот ещё: у нас женщины оживают. Алёна — варит уху и не спорит сама с собой — представляете? Ульяна девок учит пучки трав вязать за деньги, не за «спасибо», Катерина с верхней — уже не «ни за кого», а «за одного» — руки у мужика правильные, глаза — не бегают. Марфа печь новую поставила — пироги так и прыгают. Лада с Кириллом спорит реже — это у них признак того, что друг друга слышат. Мир — выпрямляется. — Так и будет, — сказала Инна и вдруг заметила: в груди у неё стало просторнее, как в комнате, где убрали лишний, старый шкаф. — И Мурка, — заключила Фрося, — сегодня обещала вести себя прилично. Но обещания, как известно, козьи. Они снова засмеялись. Смешалось: мёд, смех, древесная пыль, свет. --- Мурка слово сдержала… до середины дня. Ворвавшись как чёрная стихия, ухватила зубами полосатое кухонное полотенце, отважно рванула — и застряла рогом в ручке качели. Замерла в позе «трагифарс». Инна шагнула — и врезалась грудью в Данилу: он поймал её локтями на лету, удержал так легко, будто это было их тайное рукопожатие. — Держу, — шепнул он прямо в ухо. От его голоса шевельнулись крошечные мурашки там, где тонкая кожа под волосами. Артём подошёл и одним движением освободил Мурку — верёвка щёлкнула,коза обиделась серьёзно и величественно, выпятила губу; яблоня тихо покачала листом. Инна, всё ещё стоя в Данилиных руках, поймала взгляд Артёма: в нём не было ни «ревности», ни «шутки» — была признанная ровность: так и должно. — Полотенце оставь, — сказала Инна козе. — На память. Мурка фыркнула и гордо ушла, унося с собой краешек цивилизации. --- День стлался мягко. В сенях повыше встала полка «для нужного», на огороде полегли дорожки, у печи дозрело варенье — липкая радость в банках. Зашла Лада — «рядом», без зубов и шипа. — Я в лес, — сказала коротко. — Кирилл — со мной. Он стал меньше спорить, стало проще слышать птиц. — И, встретив взгляд Инны, добавила почти весело: — У тебя всё по мере. Это… редкость. Береги. — Берегу, — отозвалась Инна. Они обменялись быстрыми, человеческими улыбками — такими, в которых нет «женской войны», только признание: каждая — на своём месте. --- Под вечер печь развернулась во всю силу. Пирог с яблоками — загорелый круг в чугунной форме; сверху — сахарная пыль, как первый снег. На столе — кувшин холодной воды; на лавке — трое, которым тут удобно. — Испытание, — объявил Данила и подтащил к себе кружку. — Практический курс «не ронять чай, когда тебя целуют». — Научная программа, — сухо согласился Артём, но глаза у него были теплее, чем у печи. Инна взяла кружку обеими руками. Данила подошёл сбоку — коснулся губами виска: быстро, почти смешно. Чай не дрогнул. Поцеловал в щёку — дольше; затем — в уголок губ — коротко, как знак. Кружка оставалась на месте. Артём встал за спиной и положил ладонь ей на лопатки — в тот центр, что «держит». Его губы нашли место у уха — там, где слово превращается в кожу. Кружка дрогнула… но выдержала. Инна сделала глоток и, ни с кем не советуясь, потянулась сама — коснулась Артёма нижней губы, едва, как проба теста на соль; повернулась — Данилы, — смех остался на её языке. |