Книга Обезьяна – хранительница равновесия, страница 66 – Барбара Мертц

– Большинство жертв и так выставили себя дураками, без моей помощи. Вернее, почти без неё.

– Почему бы тебе не признаться ей в своих чувствах? Знаю, что по вашим западным меркам ты ещё слишком молод, чтобы думать о браке, но если бы она согласилась на помолвку, ты бы, по крайней мере, был уверен в ней.

– О да, – с горечью ответил Рамзес. – Вполне вероятно, что она достаточно мягкосердечна и незлобива, чтобы принять моё предложение – просто из жалости, а если она дала слово, то не нарушит его. Ты предлагаешь мне воспользоваться её добротой и привязанностью, а потом попросить хранить мне верность четыре или пять лет?

– Я не думал об этом с такой точки зрения, – тихо сказал Давид.

– Ты не настолько глуп, чтобы влюбиться в девушку, которая тебя не любит. Я не признáюсь ей в своих чувствах, пока она не покажет, что готова ответить взаимностью. А сейчас, похоже, особого прогресса не наблюдается.

– Кто-то должен сделать первый шаг, – разумно заметил Давид. – Возможно, она откликнется, если ты потрудишься продемонстрировать свои чувства.

– Как? Нефрет покатилась бы со смеху, если бы я появился с цветами в руках и цветистыми речами на устах.

– Вероятно, так бы и случилось, – согласился Давид. – Но, похоже, тебе не составляет труда влюблять в себя других женщин. А сколько из них ты…

– Это вопрос, который ни один джентльмен не должен задавать, а тем более отвечать на него, – произнёс Рамзес тем же суровым тоном, каким говорила бы его матушка, но с лёгкой улыбкой. – Я бы не стал винить Нефрет за… э-э… её развлечения с другими мужчинами. Мне бы это не понравилось, но я не настолько лицемерен, чтобы осуждать её. И я бы никогда не встал у неё на пути, если бы она действительно полюбила мужчину, достойного её.

– Не стал бы?

Только влюблённые и заклятые враги смотрят друг другу прямо в глаза.

Один из знаменитых афоризмов матушки? Вполне в её стиле; и когда его взгляд, не мигая, встретился с взглядом друга, Рамзес почувствовал, как по телу пробежал холодок. Давид отвернулся, обхватив себя руками, словно ему тоже внезапно стало холодно.

Через мгновение Рамзес продолжил:

– Должно быть, тебе ужасно надоели мои театральные представления.

– Всё, что важно для тебя, важно и для меня, Рамзес. Ты же знаешь. Я бы только хотел…

– Ты выглядишь уставшим. Иди спать, ладно?

– Я не устал. Но если ты больше не хочешь говорить…

– Ты всё это уже слышал. И столько раз, что, полагаю, умираешь от скуки, – он выдавил улыбку. – Спокойной ночи, Давид.

Дверь тихо закрылась. Рамзес долго сидел неподвижно. Подозрение, закравшееся в его голову, было отвратительным и беспочвенным. Единственный взгляд глаза в глаза, чуть изменившийся голос, ответивший на его слова: «Я бы никогда не встал у неё на пути, если бы она действительно полюбила мужчину, достойного её …» Давидбылдостоин её. Возможно, не по ложным меркам современного общества, но годы становления Нефрет прошли в совершенно ином мире. Причудливая культура оазиса не была свободна от ханжества и жестокости, но её предрассудки основывались на касте, а не на расе или национальности^[119]. Нефрет не считала Давида человеком низшей расы. Рамзес тоже. Давид был – возможно, был – соперником опаснее, чем любой, с кем Рамзес когда-либо сталкивался. И Давид, будучи таким человеком, чувствовал бы себя виноватым и пристыженным, встав между лучшим другом и девушкой, к которой этот друг испытывал столь сильные чувства.