Книга Обезьяна – хранительница равновесия, страница 29 – Барбара Мертц

– Ну, всё хорошо? – спросила я.

– Да, Ситт Хаким. Всё очень хорошо. – Она говорила по-английски, и мой удивлённый взгляд заставил её улыбаться ещё шире. – Я учусь, Ситт, все дни учусь, и стираю всё, всё, Ситт. Приходите посмотреть, вы с Нур Мисур.

«Свет Египта» – так прозвали Нефрет в Египте. Зная, как тяжело вести долгий разговор на незнакомом языке, она сказала по-арабски:

– Фатима, а не будешь ли ты иногда говорить со мной по-арабски? Мне практика нужна больше, чем тебе – в английском. Как усердно ты училась!

Она не просто училась. Каждый предмет на судне, способный сверкать или блестеть, излучал сияние. Занавески стирали так часто, что они протёрлись насквозь. Фатима рассыпала между простынями сушёные лепестки роз (я с нетерпением ждала комментариев Эмерсона по этому поводу). Повсюду стояли вазы со свежими цветами, и в каждой спальне умывальные тазы были наполнены водой, в которой плавали бутоны роз. Мои похвалы зажгли огоньки в её глазах, но, когда Фатима повела нас в салон, Нефрет прошептала уголком рта:

– Мы все будем пахнуть, как в борделе, тётя Амелия.

– Тебе не положено знать это слово, – так же тихо ответила я.

– Я знаю другие, ещё менее приличные. – Внезапным импульсивным движением она протянула руки к Фатиме, которая остановилась, чтобы поправить покрывало, и крепко её обняла.

Когда мы вошли в салон, сквозь вуаль Фатимы донеслось приглушённое шипение ярости и уныния. Меньше чем за четверть часа мужчины устроили в комнате невероятный беспорядок. Мальчишки курили сигареты, стряхивая пепел на пол. Эмерсон загромоздил стол кучей бумаг и книг, а ваза (вероятно, ранее украшавшая этот предмет мебели) лежала на полу, опрокинутая на бок, пропитав водой восточный ковёр. Куртка Эмерсона висела на спинке стула. Куртка Рамзеса валялась на полу.

Фатима бросилась вперёд и подтолкнула пепельницы к локтям мужчин. Подхватив помятые цветы, она вернула их в вазу, собрала разбросанные одежды и побежала к двери.

– О, э-э, хм-м, – изрёк Эмерсон, настороженно наблюдая за маленьким чёрным вихрем. – Спасибо, Фатима. Очень мило с твоей стороны. Отличная работа. Всё выглядит… Она на что-то злится, Пибоди?

Реакция Эмерсона на лепестки роз оказалась не совсем такой, как я ожидала. Он очень поэтичная натура, хотя мало кто, кроме меня, это осознаёт.

Из рукописи H:

– Ты выглядишь просто отвратительно, – восхищённо выдохнула Нефрет.

– Спасибо, – Рамзес добавил ещё один нарыв на шее.

– Я по-прежнему не понимаю, почему ты не берёшь меня с собой.

Рамзес отвернулся от зеркала и сел на табурет, чтобы надеть туфли. Как и егогалабея^[56], они были дорогими, но прискорбно потёртыми и измазанными – одежда человека, который может позволить себе лучшее, но чьи личные привычки далеки от идеала. Он встал и поправил ремень, на котором висел тяжёлый нож.

– Ты готов, Давид?

– Почти. – Давид тоже был грязным, но не так сильно страдал от кожных высыпаний. Внушительная чёрная борода и усы придавали ему пиратский вид.

– Это несправедливо, – проворчала Нефрет.

Она сидела, скрестив ноги, на кровати в комнате Рамзеса и гладила кота, чьё внушительное тело простиралось на её коленях.

Упомянутый кот, носивший имя Гор^[57], был единственным, кого они взяли с собой в тот сезон. Анубис, патриарх племени египетских кошек семьи, старел, и никто из этого племени не привязывался к конкретному человеку. Гор принадлежал Нефрет – или, как ясно показывало поведение Гора, Нефрет принадлежала ему. Рамзес подозревал, что Гор испытывает к Нефрет те же чувства, что и к своему кошачьему гарему: он бросал её так же небрежно, как Дон Жуан, с лёгкостью отвлекаясь на иные соблазны, но когда он был с девушкой, никакому другому мужчине не разрешалось приближаться к ней, включая Рамзеса и Давида.