Книга Обезьяна – хранительница равновесия, страница 103 – Барбара Мертц

Эмерсон взял меня за руку. Его голос, казалось, доносился издалека.

– Она не это имела в виду, Пибоди, знаешь ли.

– Да, так и было. О, Эмерсон, неужели я ошибалась? Я искренне верила, что действую ради блага… ради их же блага… – Громкий зевок прервал мою речь, и только тогда на меня обрушилась истина. – Чёрт возьми, Эмерсон! Ты подсыпал лауданум в молоко. Как…

– Спи спокойно, любимая. – Я почувствовала, как его губы коснулись моей щеки — и больше ничего.

Я проснулась раньше остальных — отдохнувшей и готовой снова взять бразды правления в свои руки. Эмерсон крепко спал; он не пошевелился даже после поцелуя в небритую щёку, поэтому я потихоньку оделась и на цыпочках вышла.

Остальные пребывали в том же состоянии, что и Эмерсон – даже Давид, чей двоюродный брат Ахмет взял на себя обязанности охранника. Я постояла немного у кровати Рамзеса, глядя на него сверху вниз. Нефрет, должно быть, заставила его принять лауданум или какое-то из своих новомодных лекарств, потому что он крепко спал. Когда я откинула с его лица спутанные кудри, он лишь пробормотал что-то невнятное и улыбнулся.

Я сидела на веранде, усердно делая записи, когда подъехали Сайрус и Кэтрин: Сайрус — на своей любимой кобыле Куини, а Кэтрин – на спокойном пони с широкой спиной. Её соломенная шляпа была завязана под подбородком большим бантом, а сама она больше, чем когда-либо, напоминала милую кошечку.

Вскоре пришли Эмерсон и дети, и мы сели завтракать. Беседа постоянно прерывалась, и не только потому, что мы ели. В воздухе витала некая напряжённость. Я с облегчением увидела, что аппетит у Рамзеса нормальный, хотя ему было трудновато есть левой рукой. Я задавалась вопросом, как Нефрет заставила его носить перевязь, и не были ли его травмы более обширными, чем я предполагала, и не следует ли мне настоять на том, чтобы самой осмотреть его…

– Перевязь нужна только для защиты руки, тётя Амелия. Сама рука не повреждена.

Это были первые слова, которые Нефрет обратила ко мне с тех пор, как накануне вечером разразилась язвительными обвинениями. Её голубые глаза были встревоженными, а улыбка – робкой. Я тепло улыбнулась ей в ответ.

– Спасибо, дорогая, что успокоила меня. Я полностью уверена в твоём мастерстве. И спасибо, что ты так эффективно обо мне позаботилась. Я спала как младенец и проснулась буквально обновлённой.

– О, тётя Амелия, извини меня за то, что я сказала вчера вечером! Я не…

– Ты становишься слишком скучной, Нефрет, – Рамзес отодвинул тарелку. – И тратишь время зря. Вижу, матушка изложила свои мысли в обычной продуктивной манере, да ещё и письменно. Попросим её начать?

Я сложила бумаги в стопку и подняла их, жалея, что не догадалась сделать это до того, как на записи упал хищный взгляд моего сына. На страницах было немало зачёркнутых и исписанных строк. Сложность моих мыслительных процессов не поддаётся письменной организации. Однако я решила, что именно следует сказать, и не стала откладывать:

– Я согласна с Рамзесом: не стоит тратить время на извинения и сожаления. Если кто-то из нас и совершил ошибку, то она… э-э… он или она сделали это из лучших побуждений. Нет ничего более бесполезного, чем…

– Пибоди, – перебил Эмерсон, – умоляю. Откажись от афоризмов, если это в твоих силах.

Блеск его прекрасных голубых глаз был скорее весёлым, чем раздражённым. То же лёгкое веселье согревало и остальные лица — за исключением, конечно, Рамзеса. Однако выражение лица моего сына было не более бесстрастным, чем обычно, и я заключила, что мы снова в согласии, и все обиды забыты.