Книга Искра вечного пламени, страница 150 – Пенн Коул

Я осторожно прижала ладонь к его щеке и с досадой обнаружила, что она холодная и липкая вопреки сильному теплу покоев, освещенных пламенем камина. Прикосновение к сонной артерии подтвердило, что пульс слабый, словно каждый удар сердце выдавало с большой неохотой.

— Все почти кончено? — тихо спросил Лютер.

Я кивнула:

— Думаю, да. Хотелось бы чем-то вас обнадежить, но мы с Морой практически ничем не сможем ему помочь.

Лютер подошел к другой стороне кровати и сел к королю. Он прижал ладонь к дядиной груди и уставился на него с не вполне понятной мне тревогой.

— Вы были близки? — спросила я.

— Это… непростой вопрос.

Лютер стиснул зубы, и на лицо легла обычная каменная маска. В любой другой день я проворчала бы под нос, что так обрывать неприятные разговоры грубо, и сдалась.

Но сегодня его панцирь казался скорее стеклянным, чем стальным. Если смотреть достаточно долго и достаточно глубоко, если сосредоточить внимание не на притворном безразличии, которое он излучает, а на спрятанной за тенями правде…

Я накрыла ладонью ладонь принца, лежащую на груди у короля.

— Расскажите, — настойчиво попросила я.

Лютер немного раздвинул и согнул пальцы, и мои легли между ними; наши руки скорее переплелись, чем соприкоснулись.

— Мои дядя и отец были довольно близки, — медленно начал Лютер. — Когда Ультер стал королем, отец посвятил себя его правлению. Меня даже назвали в его честь. Но потом… ситуация изменилась. — На лбу у Лютера залегла складка. — Дядя взял меня под свое крыло, когда я был совсем мал. Он стал мне отцом больше, чем мужчина, который меня зачал. Это принесло разлад в нашу семью,но никогда не отпугивало Ультера. Пожалуй, он был единственным человеком в королевстве, который не мог получить от меня никакой выгоды, но относился ко мне лучше всех остальных.

Маска стоика держалась на Лютере крепко, но голос пронизывало душераздирающее одиночество. Я поняла, что быть наследником трона — значит держаться обособленно и вечно думать, сколько в любых отношениях искренности, а сколько желания застолбить себе положение с расчетом на будущую выгоду.

— Но? — настойчиво спросила я.

— Но… мы соглашались не во всем.

Я ждала продолжения, но на сей раз его слова иссякли, оставив тревожное, сумрачное выражение на лице. Большой палец Лютера скользил по моей кисти, и я гадала, понимает ли Лютер, что делает.

— После его смерти корона перейдет к вам?

— Это неизвестно.

— Но все думают, что к вам, да? Она переходит к самому могущественному из Потомков, а это и есть вы?

— Наше могущество не так легко оценить.

Я закатила глаза:

— Лютер, я никчемная, ни над чем не властная смертная, можете избавить меня от ложной скромности.

Принц снова засмеялся, его пальцы сжали мою кисть.

— Да, ожидается, что корона перейдет ко мне.

Представить Лютера на завидном месте своего дяди было несложно. Он уже держался с авторитетностью монарха и мог не говорить ни слова, требуя подчинения одним своим представительным видом. А в гневе был однозначно страшен. Не верилось, что многим хватит смелости — или дурости — рисковать, вызывая его ярость.

Разумеется, исключая присутствующую здесь меня.

Но добротой Лютер тоже обладал, как ни претило мне это признавать. Он ни разу не наказал меня за дерзость, а к целителям относился с бо́льшим уважением, чем любой другой Потомок. Он даже предложил направить помощь нуждающимся семьям Смертного города, но я отвергла его предложение из мелочного желания досадить, о чем сейчас вспоминала, сгорая от стыда.