Книга Землянка для Космического Императора, страница 52 – Карина Вознесенская

А потом крик.

Звонкий, пронзительный, полный ярости и жизни. Крик нашего ребенка. Он звучит как победный гимн и похоронный марш одновременно.

Слезы катятся по моим вискам, смешиваясь с потом. Получилось. Он жив.

Хаос вокруг достигает апогея. Кто-то кричит что-то про «жизненные показатели», про «стабилизацию», про «ребенка к инкубатору». Но все это где-то далеко.

Мой взгляд находит Хораса. Его уже не держат. Он стоит посреди этого ада, и в его руках крошечный, завернутый в серебристую ткань сверток. Наш малыш. Он смотрит то на него, то на меня. На его лице выражение такой раздирающей душу агонии выбора, такой безумной, всепоглощающей любви и потери, что мне хочется закричать. Но я не могу.

Он делает шаг ко мне, осторожно, как по битому стеклу, и опускается на колени у стола. Одной рукой он держит ребенка, а другой берет мою холодную, бескровную ладонь.

— Лика…., — его голос срывается, губы дрожат. — Смотри… наш сын. Он… у него твои глаза. И… и мои отметины, — он прижимает мою руку к крошечной щечке. Кожа мягкая, горячая. Живая. — Он сильный. Как ты.

Я пытаюсь сжать пальцы, ощутить это тепло. Почти получается. Я пытаюсь улыбнуться. Хочу сказать ему, что он будет прекрасным отцом. Что все правильно. Что я не жалею ни о чем. Ни об этой боли, ни обэтом страхе, ни об этой любви, что оказалась сильнее смерти.

Но силы покидают меня с каждой вытекающей каплей жизни. Холод, который подступал все эти недели, теперь заливает меня с головой, медленный, неумолимый, как прилив. Он заполняет сосуды, гасит огонь в мышцах, сковывает легкие.

Я чувствую, как последние искры сознания вспыхивают и гаснут, как далекие звезды. Как последняя связь с этим миром. Тепло его руки, прижатой к моей, и крошечное, быстрое дыхание нашего сына где-то рядом становится призрачным, почти неосязаемым.

Я чувствую, как жизнь уходит из моего тела. Тихим, безболезненным отливом. Унося с собой боль, страх, усталость. Оставляя только легкую, невесомую пустоту и последний образ… его синие, полные слез глаза, в которых навсегда останусь я.

Хорас

Тишина.

Она грохочет в моих ушах громче любого взрыва. Я стою в дверях медотсека, и мир сужается до одной точки. До стола, где лежит она. Неподвижная. Безжизненная.

Кожа, которая только что была теплой под моими губами, теперь отливает мертвенной бледностью. Грудь не поднимается. Вокруг суетятся ученые, медики, их серебряные глаза мечутся от приборов к ее лицу и обратно. Заркон что-то кричит, его голос доносится до меня сквозь вату, как из-под толстого слоя воды.

— … массивная кровопотеря… отказ систем… мы не можем…

Я делаю шаг. Потом другой. Пол плывет под ногами. Кажется, я иду по стеклу.

— Что ты сказал? — звук вырывается из моего горла хриплым, чужим рычанием.

Заркон оборачивается. Его лицо отражает профессиональную скорбь, но в глазах читается нечто иное. Почти… удовлетворение.

«Я же предупреждал, Император. Она хрупкая. Ненадежная».

— Император, — его голос шипящий, примирительный. — Мы сделали все возможное. Ее организм… слишком слаб. Чужеродный. Он не выдержал стресса. Мы теряем ее. Она создана только для рождения Земных детей. Наша раса для нее слишком сильный стресс.

— Нет, — одно слово. Оно падает на каменный пол с весом целой горы. — Это невозможно.