Книга Баронство в подарок, страница 19 – Экле Дар

— Ваши леса теперь кормят людей, — тихо сказала я. — Ваше зерно согревает их желудки. А весной они начнут ткать «северный шелк» на продажу, пополняя вашу же казну. Странно, не правда ли? Ваше баронство начинает оживать именно тогда, когда вы перестали им управлять.

Он не мог ответить. Но по напряжению его взгляда я поняла, что он слышит и понимает каждое слово. Понимает, что его тюрьма — не только физическая. Он заперт в клетке из собственного бессилия, вынужденный наблюдать, как все, что он пытался подавить, расцветает под руководством той, кого он считал никем.

Выйдя от него, я почувствовала тяжелую усталость. Но это была усталость каменщика, видящего, как растет возводимая им стена. Стена против голода, против отчаяния, против воли таких, как Торвальд. И каждый мешок зерна, каждая сложенная печь, каждый воодушевленный взгляд крестьянина были еще одним кирпичом в ее основании.

Весна медленно, но верно отвоевывала у зимы пядь за пядью. Снег на полях осел, обнажив пожухлую траву и грязь. С улучшением питания людей я обратила внимание на другую насущную проблему — скот. Огромные волороги, способные давать молоко и мясо, которые могли бы стать настоящим богатством баронства, выглядели такими же тощими и угнетенными, как икрестьяне до введения моих «реформ». Их кормили чем попало, запасов сена на зиму не хватало, и к весне животные были на грани истощения.

Как-то раз, инспектируя скотный двор вместе с новым управляющим — человеком, назначенным еще Торвальдом, но уже начавшим смотреть на меня с растущим уважением, — я сделала озабоченное лицо.

— Смотрите, как они слабы, — вздохнула я, глядя на выпирающие ребра волорогов. — Боюсь, к лету молока не дождемся. Жаль, что нет способа заготовить сочный корм на зиму получше.

Управляющий, Бертольд, мрачно кивнул.

— Сено — оно сухое, питательности мало. А что поделаешь...

Я притворно задумалась, глядя в пространство.

— Знаете, мне это напомнило... Моя няня, она была с юга, из-за границ Аджарии, часто рассказывала странные вещи. Говорила, что у них там умеют... как бы это сказать... «квасить» траву. Закладывают ее в ямы, плотно утрамбовывают, и она не гниет, а становится сочной, как свежая, и звери от нее сил набираются. Считала это бабушкиными сказками...

Я произнесла это максимально небрежно, как бы вспоминая что-то давно забытое и несерьезное. Но Бертольд, человек практичный, уловил суть.

— Квасить траву? — переспросил он, нахмурив лоб. — Это как капусту? И она не сгниет?

— Няня говорила, что нужно без воздуха, и чтобы сок пошел... — я сделала вид, что с трудом припоминаю. — Кажется, она даже рецепт закваски какой-то упоминала... Из ржаной муки, воды и соли, что ли... Все это казалось мне такой ерундой...

Я «смутилась» и замолчала, давая ему переварить информацию. Принцип силосования был прост, но в этом мире, очевидно, неизвестен. Мне нужно было не изобретать его, а «вспомнить» как старинный, забытый секрет.

Бертольд почесал затылок. Идея показалась ему дикой, но авторитет «мудрой южной няни» и моя собственная возросшая репутация сделали свое дело.

— А... а можно поподробнее про эту закваску? — осторожно спросил он. — И про ямы... Мы могли бы попробовать. Хуже-то уже не будет.

Я с радостью, все так же прикидываясь, что с трудом выуживаю детали из памяти, описала ему технологию. Выкопать траншеи, обмазать глиной, плотно укладывать скошенную зелень, добавлять закваску, герметично укрывать... Я делала акцент на том, что это «старинный метод», тем самым снимая с себя подозрения в новаторстве.