Книга Ослепительный цвет будущего, страница 82 – Эмили С.Р. Пэн

– Я знаю, что эмоции – это что-то внутреннее, но мне интересно, можно ли разглядеть их снаружи? Всегда заметно, когда люди влюбляются, значит, должен быть способ понять, когда они перестаютлюбить друг друга, так ведь?

Аксель тоже сполз вниз, и наши глаза встретились.

– Наверное.

– Как думаешь, можно ли любить друг друга, но все равно быть несчастными?

– Да, – произнес Аксель; это был его самый уверенный ответ за долгое время. – Точно можно.

Однажды мы с папой пошли на хоровое выступление, где аккомпанировала мама. Все смотрели на дирижера, певцов, солистов – но наши лица весь концерт были повернуты чуть вправо. Там, склонившись над огромным роялем, сидела моя мать; ее руки становились тяжелыми, как наковальни, каждый раз когда голоса звучали мощным штормом, и превращались в легких, трепещущих лебедей, когда голоса парили низко и тихо.

Ее ритм был точен, как часы. Она сама переворачивала страницы, и ее руки порхали так быстро, что казалось, это какой-то магический трюк – стоит только моргнуть, и все пропустишь. Кроме нас на нее никто не смотрел, но она играла для всего мира. Она была морским существом, а музыка – ее океаном. Музыка всегда принадлежала ей. Музыка жила в ее дыхании, в каждом ее движении. В тот день мама была цвета дома.

– Ni kan, – говорит бабушка. Смотри.Она указывает на церковь. Остальные ее слова звучат далеко и неразборчиво.

Фэн стоит так близко, что ее рукав касается моего локтя. От этого прикосновения я поеживаюсь.

– Попо говорит, что здесь твоя мама научилась играть на фортепиано. С ней занималась католическая монахиня, которая увидела, что девочка очень талантлива, и разрешала ей приходить в свободное время попрактиковаться.

– Мы можем зайти внутрь? – Мой голос звучит насквозь ультрамариновым. И, задав вопрос, я вдруг понимаю, что узнаю это место. Я видела его в воспоминаниях из дыма благовоний, видела, как Уайпо стояла на этих самых ступенях и слушала.

Мы толкаем тяжелую деревянную дверь и оказываемся в небольшом фойе. Следующие двери раздвигаются в стороны, и вот мы уже стоим за бесконечными рядами кленовых скамеек, сияющих в теплом свете.

Здесь удивительно тихо: на нас словно опустился огромный стеклянный купол и оградил от звуков города, шума дорог. Слышен лишь тихий ритм дыхания. Смущенные щелчки наших шагов эхом отражаются от мраморного пола. Больше всего меня удивляет, как сильно это место напоминает храмы, которые я видела в Америке, – наверное, я ожидала чего-то совсем другого.

Уайпо тянет меня за руку и указывает на пианино, стоящее в стороне. Кто-то накинул на него бархатную ткань цвета лесной зелени, чтобы оно не запылилось. Интересно, это за ним сидела моя мать, когда ее пальцы учились чувствовать клавиши и расстояние между октавами, а руки перемещались вверх и вниз, отрабатывая гаммы?

Я стягиваю бархат и провожу пальцами по гладкой поверхности.

– Это электрическое пианино, – говорит Фэн. – Того, на котором играла твоя мама, наверное, уже нет.

Сквозь мое тело сочится густое разочарование, темное, как тина.

– Ну что, пойдем на ночной рынок? – говорит Фэн. – Солнце уже садится.

Я выхожу за бабушкой, преодолевая сначала раздвижные стеклянные двери, затем – тяжелые деревянные и наконец – вниз по ступенькам.

Но как только Фэн поворачивает к главной дороге, я улавливаю несколько ленивых, плавных нот. Фортепиано. Пару секунд прислушиваюсь – музыка точно доносится из храма.