Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 25 – Людмила Вовченко

— Ржевскому? — тихо подсказала фрейлина.

Екатерина бросила на неё острый, внимательный взгляд — и вдруг рассмеялась.

— Ах, княгиня…

Не торопись.

Пусть сначала самапоймёт, кто она теперь.

А мужчины… — она махнула рукой, — мужчины всегда подтянутся.

За окном двор жил своей обычной жизнью, не зная, что судьба одной женщины уже начала незаметно переписываться — аккуратно, с королевской рукой и холодным расчётом.

А где-то в коридорах дворца Елизавета Оболенская ещё не догадывалась, что её жизнь только что стала предметом высочайшего интереса.

Глава 5.

Ржевский терпеть не мог утро при дворе.

Слишком много зеркал, слишком много шелка, слишком много чужих взглядов, которые скользили по нему так, будто он был не человеком, а удачно подобранным украшением к сегодняшнему дню. Он знал этот взгляд — оценивающий, прикидывающий, примеряющий. Знал и то, чем он обычно заканчивается. Вздохами. Письмами. Случайными «встречами» в коридорах. И одинаково скучными признаниями, в которых всегда было больше тщеславия, чем чувства.

Он был к этому привычен.

Высокий, широкоплечий, с выправкой человека, который умеет держать спину не ради красоты, а потому что так учили с детства. Светлые волосы — не выгоревшие, а именно светлые, почти пепельные. Глаза — холодные, серо-голубые, внимательные и слишком наблюдательные для придворного ловеласа. Воспитание — безупречное. Манеры — выверенные. Улыбка — та самая, из-за которой дамы теряли осторожность, а Екатерина — терпение.

Он был из обедневшего рода, но никогда не позволял этому стать оправданием. Читал много. Запоминал ещё больше. И очень рано понял простую истину: при дворе не выживает тот, кто верит словам.

Любовь он когда-то пробовал. По-настоящему. Глупо. Наивно. С фрейлиной, которая умела смотреть так, будто мир заканчивается на двоих. Она клялась. Писала. Плакала. А потом — выбрала титул повыше и кошелёк потолще.

С тех пор Ржевский больше не ошибался.

Он не врал женщинам. Не обещал. Не строил будущего. Брал то, что ему давали, и уходил ровно тогда, когда начинались разговоры о «чувствах». Его за это ненавидели, осуждали, шептались за спиной — и всё равно шли.

Екатерину это раздражало.

— Вы портите мне фрейлин, — сказала она ему как-то без обиняков, глядя поверх веера.

Он лишь усмехнулся.

— Они портятся без моего участия, ваше величество. Я лишь оказываюсь поблизости.

Сегодняшний день начался с тех же шепотов. Но среди привычного гула вдруг всплыло имя, от которого у него невольно дёрнулся уголок губ.

Оболенская.

Он знал её. Ту, прежнюю. Знал слишком хорошо, чтобы не испытывать раздражения. Госпожа, которая умела появляться там, где были пожилые сановники, и исчезать сразу после того, как разговор заходил не о подарках, а о долге. Слишком громкий смех. Слишком жадный взгляд. Слишком очевидноежелание вырваться наверх за чужой счёт.

Она его бесила.

Не потому, что была опасна. Потому что была прозрачна. А прозрачность при дворе — почти оскорбление.

И потому слухи, которые последние недели бродили по залам, вызывали у него только насмешку.

«Похорошела».

«Совсем другая».

«Государыня ею довольна».

Ржевский слушал и не верил. Люди не меняются так. Не в этом мире. Не за месяц.

Он увидел её мельком — со спины, в полутени зала. Не узнал сразу. Это само по себе было странно. Он привык узнавать людей по походке, по тому, как держат плечи, как склоняют голову. Эта женщина двигалась иначе. Спокойнее. Увереннее. Без прежней суетливости.