Книга Смертельная жара, страница 57 – Патриция Бриггз

— Холодная Женщина… Почему ты мне не сказал?

— К тому времени, как я это понял, ты уже познакомился с Мэгги. Холодная Женщина была не так важна, как другие вещи.

— Думаю, я рад, что не знал, — признался Джозеф.

— Слишком много знаний может сделать тебя параноиком, — согласился Чарльз. — А еще ты можешь стать мишенью. — Они подъехали к перекрестку, где дорога ранчо Сани пересекалась с шоссе. Он развернул внедорожник и поехал обратно к дому.

— Значит, если мой отец прав во всем, то Челси — зло?

— Хостин не во всем прав. — Чарльз ухмыльнулся, услышав ироничный тон Джозефа. — И Челси не более зла, чем ты или я. — Он задумчиво помолчал. — По крайней мере, не более зла, чем я. Не знаю, как ты. — Уже серьезнее он сказал: — У черной магии есть запах, я бы его почувствовал.

— Ах, ясно, — произнес Джозеф и добавил: — Моя жена попросит тебя изменить ее после моей смерти.

У Чарльза не было времени подготовиться. Он не успел собраться с мыслями и почувствовал себя так, словно его ударили. Мэгги.

Когда-то он любил ее. Мэгги была пламенной воительницей. Стойкой, умной, веселой и неожиданно нежной. Если бы он закрыл глаза, то все еще мог бы видеть ее, ее прекрасные сияющие ясные глаза. Многое из того, что он пережил за свои годы на земле, со временем поблекло, но не та ночь. Ту ночь он помнил, словно это было вчера.

— Если бы ты захотел, я бы стала твоей, — сказала тогда Мэгги, и лунный свет смягчил ее суровые черты, сделав их более земными.

Он знал, как тяжело дались эти слова этой гордой женщине, которая не верила, что может кому-то довериться. У нее было трудное детство, из-за чего ей нелегко доверять людям.

Весенний ночной воздух был свежим в пустыне. Деревянные доски крыльца под его ногами скрипели. Чарльз слышал, как в загонах в дюжине ярдов от маленького дома лениво переступали с ноги на ногу пойманные в степи лошади. Он слышал тихое дыхание спящего Джозефа.

Загрубевшие руки Мэгги медленно потянулись к нему, и он не отстранился. Они коснулись его лица, и он закрыл глаза, наслаждаясь ееприкосновением. В его жизни редко кто-то касался его с любовью, и он дорожил этим, впитывал это ощущение.

Мэгги была прекрасна, но не поэтому он ее любил. Он любил ее за то, что она отказывалась подчиняться миру, который дважды несправедливо осудил ее: сначала за цвет кожи, а потом за пол. Он любил ее за жизнерадостность, когда солнце грело ей спину, и за любовь к лошадям, на которых она ездила. Он любил ее за смех, который она находила в опасностях и бурях.

Именно поэтому он позволил этому зайти так далеко. Настолько далеко, что она рискнула своим израненным сердцем, а он сделал это, зная, что разобьет его. Не было названия тому аду, которого он заслуживал за то, что так поступил с женщиной, которую любил.

Он мягко отстранился.

— Ты не знаешь меня, Мэгги. Если бы знала, кто я, ты бы не прикоснулась ко мне. — Но он знал ее. И это знание не давало ему надежды, за которую можно было бы ухватиться. Не давало оправдания тому, что он позволил ей думать, будто между ними может быть что-то большее.

— Я знаю тебя, — сказала она, пытаясь скрыть свою боль. Она не могла спрятаться от него, но он не давал ей этого понять. Он будет защищать ее гордость, насколько это возможно; это проще, чем защищать ее бедное сердце. Его бедное сердце.