Книга Семь моих смертей, страница 167 – Ефимия Летова

Мне нужно уходить, и я отступаю, не решаясь повернуться к некрошу спиной. Шажок – но он вытягивает руку снова. Касается моего плеча, цепляет когтем ткань и тянет на себя. Я не успеваю перехватить плащ – плотный и мягкий хлопок – но и играть в перетягивание каната смысла нет. Умертвие обладает недюжинной физической силой. Нечего и думать вырвать плащ из его когтей, а ведь это такая улика моего здесь пребывания! И зачем она ему?

Некрош держит кусок ткани в вытянутой руке, а потом… неуклюже и дёрганно пытается завернуться. Скрыть наготу, о которой я, признаться, уже и не задумывалась, как о наготе животных.

Прижатый к то и дело вспыхивающему огненными всполохами телу хлопок загорается мгновенно и горит быстро, без запаха. Некрош отбрасывает его и смотрит, а потом опускается в свою привычную позу, подтягивает колени к груди.

***

Весь следующий месяц я жила, не в силах принять определенное решение, и конверт с завещанием Персона жёг грудь, как попавший за корсаж уголёк. Я гуляла с Канцлером, занималась всеми своими обычными делами: читала, молилась в капелле, перекидывалась с Далаей какими-то ничего не значащими фразами. Раз в неделю навещала своё умертвие. Иногда казалось, что подобные визиты давали мне больше, чем ему.

Пару раз получала записки от Каллера, пару раз видела Брука, но всё это было словно не со мной, словно во сне.

Несмотря на то, что я приходила к Ривейну каждый вечер и оставалась теперь до утра, мне было одиноко. Безумно одиноко. Фрею я больше не видела, однако это ничего не меняло. Заканчивался январь, начинался февраль, и до процедуры снятия регентских полномочий оставалось всего две недели. Апатия накатывала волнами, и, сегодня, придя с ужина в комнату переодеться, я вдруг поняла, что к Ривейну идти не могу. Просто не могу больше. Уткнулась лицом в подушку. Вроде бы спала после обеда, но мне опять захотелось спать.

Наверное, я заболела. Или попыталась впасть в зимнюю спячку, точно барсук.

Моих сил хватило только на то, чтобы задуть свечи.

…

Глаза сами собой распахнулись. Темнота. Тихо. Видимо, я всё-таки уснула, и вот уже совсем стемнело, и никто ко мне не пришёл, не разбудил, не потревожил. Наверное, уже и не придёт. Ривейн почувствовал – не мог не почувствовать – моё охлаждение, отторжение, мою тоску. И ничего не предпринял. Возможно, он осознал, что желанного наследника ему не получить, а следовательно, его время в Гартавле подходит к концу. Возможно, он с этим смирился. На самом деле так даже лучше: если он просто, без борьбы, уйдёт с политического поля, может быть, Брук и Каллер оставят его в покое?

Смазанные петли двери не скрипели, в коридоре неожиданно также оказалось темно, и только порыв ветра дал мне понять, что дверь открылась, и на пороге стоит какая-то тёмная фигура. Я почти не видела её – чувствовала. Ни рост, ни вес, ни пол визитёра не могла определить, в глазах стояла дымка.

Ривейн всё-таки пришёл? И стоял в темноте, бесстрашно, изучая меня холодным, режущим, колющим взглядом?

Не он.

А кто же тогда?

Закричать, позвать на помощь?..

В этот момент я услышала отдалённый голос Свартуса:

- Эй, кто погасил свечи?! – и морок исчез. Человек, кем бы он ни был, растворился в темноте коридора.

Дверь бесшумно закрылась.

Похолодевшими руками я вытерла вспотевший лоб. Страх без следа прогнал апатию, я вскочила, заметалась по комнате. Свечи в коридоре очевидно уже зажгли, раздавались едва уловимые шаги, приглушенные голоса. Я стянула помявшееся со сна платье, накинула найденный наощупь халат, домашние туфли и вышла, щурясь от обжигающего света, на самом деле, довольно тусклого.