Книга Хозяйка пекарни, или принцам тут не место, страница 50 – Элен Славина

— Будь сильной, – прошептала я комку теста, укрывая его чистым полотенцем, как ребенка. – Будь основой. Будь нашим якорем.

Ночь тянулась мучительно.

Я сидела, уставившись на миску, и сомнения грызли меня, как голодные крысы. Что, если это простосамовнушение? Что, если я лишь измученная стрессом женщина, придумавшая себе сказку, чтобы не сойти с ума? Я засыпала лбом на столе и просыпалась от холода, снова и снова заглядывая под полотно. Ничего. Мертвый, безжизненный ком.

А под утро, когда за окном посветлело и птицы завели свою первую, сонную трель, я увидела – полотенце над миской неестественно надулось. Сердце замерло. Я, затаив дыхание, откинула ткань.

И мир перевернулся.

Тесто не просто поднялось.

Оно жило, пузырилось и дышало, как спина сказочного зверя, выныривающего из глубины. Мириады крошечных пузырьков лопались на его поверхности с тихим, ликующим шипением, и от него исходил не запах, а самое настоящее ощущение — чистой, немыслимой надежды. Пахло теплой землей после ливня, первым лучом солнца на росе и чем-то неуловимо сладким, отчего на глаза снова навернулись слезы. Это была не закваска. Это было чудо. Мое чудо.

В этот миг дверь без стука приоткрылась.

В проеме стоял Каэлан. Он был бледен, в глазах – следы бессонной ночи, проведенной в советах и тревожных донесениях. Его взгляд упал на миску, и он остолбенел. Все напряжение, вся придворная маска спали с его лица, оставив лишь чистое, немое изумление.

Он сделал шаг, другой, подошел так близко, что почувствовал исходящее от закваски тепло. Медленно, почти благоговейно, протянул руку, но не тронул ее. Повернулся ко мне.

— Ты сделала это, — сказал он спокойно, как будто это было очевидно. В его голосе звучало восхищение.

— Мы сделали это, — поправила я, касаясь края теплой глины. — Все, кто помогал. Это закваска благодарности.

Он кивнул, и его взгляд потеплел.

— Тогда сегодняшний каравай будет особенным, — добавил он мягко.

***

Утром ярмарочного дня царила особенная атмосфера. Не было обычной суеты, только сосредоточенное ожидание, почти как на торжественном событии. На площади перед новой пекарней, которая пока стояла без крыши, собрались не просто зеваки, а настоящие единомышленники. Здесь были те, кто носил бревна, мыл окна и делился последним.

Когда я вынесла миску и сняла покрывало, над толпой пронесся не крик, а общий, глубокий вздох. Люди видели не просто пузырящееся тесто. Они ощущали его. На лицах Марты, Густава и кузнеца отразилось одно и то же чувство:узнавание. Это была та самая сила, что помогла им подняться из собственных пепелищ.

Работа закипела молча, но это было самое громкое молчание, что я слышала. Финн и Лео, серьезные не по годам, становились моими руками.

Марта толкла в ступе специи, и каждый удар пестика отдавался в такт биению моего сердца.
Густав, не отрываясь, следил за пламенем во временном очаге из спасенных кирпичей — его огонь был не для разрушения, а для созидания.

Кузнец, чьи руки привыкли гнуть сталь, с невероятной нежностью вымешивал огромную гору теста, в которую я влила душу новой закваски.

И когда исполинский каравай, украшенный знакомыми косами отправился в жерло очага, на площади воцарилась полная, абсолютная тишина. Все замерли, затаив дыхание. Мы не пекли хлеб. Мы творили обет. Обет памяти. Обет жизни.