Книга Хозяйка пекарни, или принцам тут не место, страница 48 – Элен Славина

«Мы будем тренировать твою магию», — сказал он. Это прозвучало так просто. Но что значило это «мы»?

— Твоя магия… — начала я осторожно, глядя на наши все еще сцепленные руки. — Ты сказал, чувствуешь правду. Это как? Это помогает тебе сейчас? Слышать… мою правду?

Он не отпустил мои руки, но его взгляд стал отстраненным, ушедшим в себя.

— Помогает? – Он произнес это слово, будто пробуя его на вкус, и нашел его горьким. – Нет, ты не понимаешь. Это не помощь, Элис. Это наказание.

Он медленно высвободил одну руку и поднес пальцы к своим вискам. Сжал их и его лицо исказила гримаса боли.

— Я не чувствую правду. Я ее вижу. Как пятно. Как искривление в воздухе вокруг слов. Когда кто-то лжет, в его голосе появляется фальшивая нота, которую слышу только я. Когда говорят полуправду, я замечаю, как истина гаснет, сменяясь чем-то другим — страхом, расчетом, лестью.

Его голос стал тише, монотоннее, словно он повторял давно заученный, мучительный урок.

— С детства я не слышал простого «доброе утро». Я слышал: «доброе утро (я боюсь тебя)» или «доброе утро (я жду от тебя милости)». Каждое «спасибо» распадалось на «я должен это сказать по правилам» или «теперь ты мне что-то должен». Каждое… — он замолчал, и в его глазах мелькнула настоящая боль, — каждое «я люблю тебя», сказанное мне, всегда имело посторонний привкус. Страх перед моим положением. Жажда власти. Одиночество. Но никогда… просто любовь.

Я застыла, сердце сжалось в ледяной комок. Я представляла его холодность, его отстраненность, и думала, что это броня, которую он выбрал. А это была не броня. Это были шрамы. Он жил в мире, где каждый звук был искажен, каждое чувство — под вопросом.

— Боже мой, Каэлан, — прошептала я, и голос мой сорвался. — Я… мне так жаль.

— Не надо, — он резко отмахнулся, но его жест был лишен силы. — Жалость — это то, что я тоже вижу. И ненавижу. Это последнее, чего я хочу чувствовать от тебя.

— Это не жалость! — вырвалось у меня. Я схватила его руку, заставив посмотреть на меня. — Это… это ужас. От мысли, как это должно быть… невероятно одиноко.

Он замолчал, смотря на наши руки. Его пальцы слегка дрожали.

— Одиноко, — повторил он, будто впервые называя это чувство вслух. — Да. Это самое точное слово.Я окружен людьми, но чувствую себя одиноким в комнате, где эхо и шепот их скрытых намерений звучат громче всего. Мой дар — это стена из прозрачного стекла. Через нее все видно, но ничто не может достичь тебя по-настоящему, никто не может дотянуться.

Потом он поднял взгляд. И в его темных глазах что-то надломилось.

— А потом все изменилось.

— Правда?

— Твоя первая булочка. Тот самый хлеб из дворцовых покоев, — он говорил быстро, словно слова вырывались против его воли. — Я почувствовал запах. И это был не просто аромат. Это было… ощущение. Чистое, неискаженное. «Тоска по дому». Твои слова я тоже слышал, но они казались безумием. Это шло прямо из хлеба. И мой дар молчал. Потому что это не была речь. Это было бытие. Ты вложила чувство в материю, и оно дошло до меня… без искажений. Впервые за десятилетия я получил послание без подтекста, без яда, без расчётов. Просто… чувство.

Он провел рукой по лицу, и это был жест глубочайшей усталости и… облегчения.

— А сегодня. Эта булочка-сердце. — Он кивнул в сторону остывающего, но все еще излучающего слабый свет комочка теста. — Это был не просто «мост», как ты сказала. Это был… разговор. Наш первый настоящий разговор. Ты сказала мне о своей растерянности, благодарности, страхе, силе. И о… — он замолчал, и его взгляд стал невыносимо мягким, — о том, что ты чувствуешь ко мне. И я услышал… это. Не как факт. Не как возможную манипуляцию. А как музыку. Как цвет. Как что-то цельное и настоящее.