Книга Последний гамбит княжны Разумовской, страница 148 – Ульяна Муратова

— Я беспокоюсь о твоей безопасности.

— Я согласна взять с собой Врония, но даже не надейся, что я разденусь при нём, — фыркнула я.

Забрала журналы отца и направилась к себе, по пути совершив набег на кухню и разжившись закусками и термосом с тёплым морсом. Есть хотелось ужасно, а вот спать — нет.

Нужно всё же разобраться, куда уходили клановые деньги и что за загадочное «В. Д.»?

Придя в свои покои, я посмотрела на них совершенно другими глазами, а заодно вспомнила, что на моей кровати развлекались Берский и Морана.

Словно не узнала свою комнату. Какие-то картиночки в рамочках, подушечки в рюшечках, занавесочки в узорчиках, конвертики в ящичках, книжечки в обложечках.

Всё такое миленькое-синенькое.

Из хорошего — только ваза из содалита, которой при желании по-прежнему можно кому-нибудь засодалитить в голову.

Я вдруг очень чётко осознала, что обстановка комнаты больше не отражает меня. Что меня раздражают рюшечки, что мне не интересны романчики с чужими приключенечками, что меня не волнуют блузочки и шарфики.

Чего мне отчаянно не хватает — так это не кружавчиков, а знаний и умений. Хочется прочитать историю становления каждого из княжеств, а также научиться готовить, стрелять и драться. А ещё хочется вернуться к Саше, стукнуть его книжкой по голове за всё прошлое, а потом наконец-то взять и начать заново, дав прошлому спокойно утонуть в тёмных водах Синеграда.

И разбиратьсяв записях отца уже вместе с ним, а не одной.

Вместо этого я прихватила кое-какие вещи и направилась в пустующие покои бабушки, дамы крайне своенравной и некогда доставлявшей покойному отцу немало хлопот. Выхолощенные холодом чужие комнаты встретили меня настороженной тишиной, зато в мрачной пустоте было место для новой жизни: место для повзрослевшей меня, для перемен и особенно — для Саши, который на моей девичьей кровати просто не разместился бы с комфортом.

А ещё в бабушкиных покоях было место для амбиций и чернильных теней, витал дух сварливой непокорности, а окна выходили на самую живописную часть канала.

Именно то, в чём я сейчас нуждалась.

Я так долго сдерживалась, терпела, уступала, что теперь, ощущая за спиной невидимые крылья, дарованные алтарём, хотела вредничать, ни с кем не соглашаться и всё делать по-своему.

Хотела капризным жестом скинуть с доски все шахматные фигуры и начать партию заново.

Саша прав. Я уже не была Разумовской, но и Врановской становиться не хотела.

Пусть будет Вразумовская.

Вроний устроился на изножье огромной кровати, а под дверь просочилась одинокая тень и робко приникла к покрывалу у самых ног.

Правильно, пусть охраняет.

Я улыбнулась, поставила на тумбочку термос и тарелку с закусками, взяла блокнот с карандашом для записей и погрузилась в финансовый журнал отца.

Нужно отдать ему должное — дела он вёл скрупулёзно, и всё было понятно. Загадочный ежемесячный платёж «В. Д.» впервые появился на страницах аж девять лет назад, и ему предшествовали астрономические выплаты, обозначенные «П. З.» и не такие крупные, но тоже существенные, обозначенные «К. Е.».

Эти траты практически обнулили клановые сбережения, и с тех пор отец их восстанавливал, откладывая каждую копейку. В своих заметках он рассуждал, как непозволительно много тратит мама на обувь — лучше бы никуда не ходила и не изнашивала её, всё равно толка от выходов из дома нет, сплошные траты. На других страницах нашлись десятки уничижительных комментариев, чаще всего связанных с тратами на подарки. Отец делал их карандашом и некоторые стирал, но иногда надпись всё ещё читалась, особенно если чуть подштриховать места, где промялась бумага — тогда буквы проступали безмолвными доносчиками.