Книга Отравленная для дракона, страница 37 – Кристина Юраш

Я ползала и собирала деньги, понимая, что они мне пригодятся. Я знала: если я не подниму эти деньги — я не просто потеряю палец. Я потеряю себя. Потеряю свою совесть. А я не позволю этому миру убить во мне ту, что писала рекламы с верой, что честность — сила.

— Так я и поверила в большую любовь! Ага! Держи карман шире!

А подал идею с женитьбой один предприимчивый барон. Недавний скандал с Линдри Кауфферг быстро научил женщин не верить внезапным бракам с кредиторами! Три месяца общество шатало и будоражило то, как семья Кауфферг наделала долгов.

Потом, как полагается, в счет долга старый Кауфферг предложил главному кредитору свою дочь. Свадьбу сыграли на удивление быстро. Он продал все ее скромное имущество, а ее поместил в бордель. Чтобы она отработала все до копейки.

И она до сих пор отрабатывает долги, пока ее родственники оббивают пороги правосудия. Правосудие разводит руками. Жена — собственность мужа. Он в своем праве. Так что жадный муж не понес никакого наказания, породив серию прецедентов.

Я прижала мешочек к груди. Часы пробили шесть.

До прихода бандитов осталось шесть часов.

Отчаяние ударило в грудь, как кулак — тяжело, глухо, без права на сопротивление. Оно не просило. Оно требовало: «Проверь почтовый ящик. Может, кто-то вернул долг».

Каждый шаг по пустому коридору отдавался эхом — не звуком, а воспоминанием: смех гостей, звон бокалов, позвякивание драгоценностей… Смех, который теперь казался издёвкой, звон — погребальным колоколом, а замок — клеймом на шее.

Я открыла ящик, как вдруг увидела газету. Мне было даже страшно ее разворачивать. Я боялась заголовков, боялась фотографий банка. Но одно дело — бояться, а другое дело — знать, куда дует ветер.

Мои руки медленно стали разворачивать газету.

Пальцы дрожали так сильно, что бумага хрустела, как кости под давлением. Мне было страшно. Не просто «боюсь прочитать» — а страшно, как перед лицом палача, который уже занес топор, а ты всё ещё не понимаешь, за что.

Я развернула газету. И сразу — удар.

«ЛАВАЛЬД ОГРАБИЛ СОБСТВЕННЫЙ БАНК!» — кричали буквы, будто вырезанные ножом. Под ними — его портрет. Улыбка. Чистые запонки. Взгляд доверчивый, как у святого.

А ведь он смотрел на меня с этой же улыбкой, когда отравлял бокал.

Глаза скользнули ниже по строчкам. И там — ад.

«После этой новости люди взяли банк штурмом. Управляющему, которому до этого момента еще удавалось контролировать ситуацию, а также остальным служащим пришлось спасаться бегством. Управляющего Эллифорда вытащили из кареты и избили до полусмерти, требуя вернуть законные деньги. Люди выкрикивали:'Мошенник! Ты с ними заодно!».

— О, боги… — вырвалось сквозь пальцы, которыми я прижала рот, будто пытаясь задержать тошноту, рвущуюся из груди. — Бедный, бедный мистер Эллифорд…

Он же только подписывал бумаги и принимал клиентов! Он верил мне, как отец верит дочери! Он же просто управляющий!

Горло сжало так, что дышать стало невозможно. Воздух превратился в стекло. Я задыхалась, но слёзы не падали — они рвались изнутри, царапая горло, грудь, сердце.

И тут — картинка. Не из газеты. Из памяти.

Мистер Эллифорд, вечно потный, нервный, с добрыми глазами, спрашивает: «Мадам, а как вы думаете — стоит ли писать „гарантия сохранности“ крупным шрифтом? Люди ведь так волнуются за своё…»