Книга Отравленная для дракона, страница 13 – Кристина Юраш

Флори молчал. Он не понимал меня. Я и не ожидал, что он меня поймёт.

Чтобы меня понять, нужно пройти весь путь от очередного голодранца с улицы до наследника несметных богатств в дорогом костюме, над которым трясутся гувернёры.

— Это не благотворительность, — сказал я Флори, когда тот снова огрызнулся о «неприбыльности». — Это месть. Месть за мать. За каждую женщину, вышвырнутую на улицу с ребёнком на руках. За каждую слезу, которую пришлось вытереть рукавом, потому что платок стоил дороже, чем обед.

— Вы не боитесь обанкротиться? — спросил Флори, а я понимал, что он обычный, скучный клерк, у которого вместо сердца кошелёк. Жадный сухарь, которого жизнь научила не замечать ужаса, что творится по дороге на работу.

— Нет. Не боюсь, — усмехнулся я.

Я боюсь совсем другого.

Я боюсь, что когда я наконец возьму её за руку — она отстранится. А я не сдержусь. Одна мысль о ней вызывает во мне дикое желание. Настолько дикое, что мне кажется, проще разрушить весь мир, чем отказаться от этой женщины.

Мои пальцы сжали кружевную розу Мэлли.

Не та.

Но сегодня вечером… сегодня я увижу ту самую.

И если она скажет «нет»…

Я всё равно не уйду. Потому что я болен ею. Болен настолько, что вчера ночью следил за ее домом. Вычислял окна ее комнаты. Словно убийца, которому дали задание. Но хуже, чем убийца. Потому что убийца знает меру. А я её давно потерял… в тот самый миг, когда впервые увидел её глаза. Убийцу интересует только тело. А я хочу получить всё.

Ты не герой, Арамиль. Ты хищник, что прячется за благотворительностью. Она не захочет тебя. И ты это знаешь. Но всё равно пойдёшь туда. Потому что ты уже давно пересталбыть человеком. Ты стал чудовищем, которое вышло на охоту.

Снег падал так, будто мир устыдился того, что видел.

Я стоял в тени кипарисов, наблюдая, как она вырывается из дома — будто птица, чьи крылья обжигают пламенем позора. И всё же — даже в этом унижении она была прекрасна.

Я не собирался говорить с ней сегодня.

Но когда я увидел, я понял: если не подойду сейчас, то потеряю её навсегда. А терять я не умею.

Как в тот день у кареты. Как тогда, когда я впервые услышал её голос сквозь шум улицы и вдруг забыл, как дышать.

Я коснулся её — осторожно, почти благоговейно. Ледяная перчатка на её щеке, а внутри меня — пожар.

Пальцы задрожали. Не от холода. От того, что я наконец коснулся того, что годами вырезал в своих снах ножом из собственных желаний.

— Я предлагаю вам уйти со мной, — сказал я, и голос выдал меня: слишком низкий, слишком грубый, слишком наполненный тем, что не назовёшь вслух.

Она вздрогнула. Посмотрела на меня — не с надеждой, нет. С испугом.

Но даже в этом испуге мелькнула… надежда.

Я гладил ее мокрые от слез щеки. И даже одно прикосновение сквозь ткань перчаток порождало внутри желание.

«Ты думаешь, я хочу спасти тебя? Нет. Я хочу, чтобы ты просила спасения у меня. Чтоб твои колени дрожали не от страха перед другими — а от желания быть моей», — шептали мои пальцы.

— Вы… сумасшедший! — выдохнула она, но её пальцы задержались на моей руке.

И этого было достаточно. Достаточно, чтобы я почувствовал ее сомнения.

Я знал: если сейчас скажу «да», если позволю ей уйти — я сгорю изнутри.

Моё тело уже давно стало храмом для одного-единственного желания, мучительного и всепоглощающего.