Книга Самая страшная книга 2026, страница 147 – Индира Искендер, Дмитрий Лопухов, Алексей Гибер, и др.

– Это тебя не касается, поводырь! – Боярин поднялся в полный рост, навис разъяренным медведем-шатуном, ладонь уже цапнула сабельный эфес, но из ножен пока не тянула. – Кто позволил тебе, низкорожденный, распускать тут язык и требовать?! Твоя голова слишком крепко держится?! Укоротить тебя малость?!

– Предложение дельное, но обойдусь.

Голос Охриса прозвучал так тихо, что Зигур не расслышал. Моргнул недоуменно пару раз, нагнулся, опершись на стол тяжелыми ладонями.

– Ты не готов идти за Кромку, боярин, и я тебя туда не поведу. Оставайся с живыми, люби живых, катайся на живых. Трать свое золото на что сам захочешь.

Лукавить Охрис не любил, а в таком разговоре ложь вообще убийственна. Впрямь может на голову укоротить. Лучше бросить монеты и выйти, оставив дверь распахнутой. Дать возможность высокому гостю уехать с честью.

Так и сделал.

Постоял терпеливо за углом, послушал, как Зигур ворчит, как ругается в голос, как вышел из дома и бродит вокруг, пиная мягкими сапогами все подряд. Как подошел к своему скакуну и почесывает холку. Дует в ноздри, бормочет ласковое, хозяйское, дружеское. Как идет в его, Охриса, сторону – вот теперь можно обернуться. Увидеть осунувшееся лицо, помертвевшие вмиг глаза. Сколько их было за долгие годы, этих лиц, этих глаз, этих слез и рыданий по самому дорогому! Этой крови, которую надо пролить. Уезжай отсюда, боярин, оставь своих мертвых за Кромкой, в Пекеле, в мире Нави! Мертвое – мертвым, живое – живым! Все ведь просто!

– Его зовут Голик, – сказал боярин, глядя в сторону. – Вороной, будто головешка. Я его жеребенком купил, у тахинцев… Ножки были как палочки, на руках носил… Можешь сам его? Я еще доплачу.

– Не получится, Зигур. То, что дороже всего, – своими руками. Такая уж плата.

– Когда?!

– Завтра, Зигур. На утренней заре. Нынче попаримся вволю, смоем лишнее, а с утра пойдем. Сразу после того, как… Ты их в стойло пока заведи, с кобылой вместе, а я вечерять приготовлю.

Мог бы сказать кое-что еще, порадовать, но не стал. Длинный язык у боярина и гонору многовато – пусть погрустит да слезами умоется, хоть теперь.

В Пекеле станет не до слез.

Баню он растопил знатно, аж стены начали трещать. Выпустил, как положено, через двери угар и едкий дым, первым скинул исподнее и занес горящую лучину в поставце. Плеснул на багровые камни кваску из кувшина, а под полок кинул хлебный ломоть:

– Кушайте-пейте, банники, дайте доброго пару взамен.

Зашелестело, зашкрябало, тут же утихло. Зигур на входе пригнулся, но дверь ему и сейчас оказалась низка. Стукнулся головой о закопченный потолок, уселся наконец. Девка зашла невесомо, прикрывшись руками, устроилась было на кончике лавки, но боярин притянул к себе. Заставил сесть рядом, потом оторвал ее ладошки от маленьких грудей, и рабыня покорилась, свесила руки безвольно. Совсем еще молодая, худющая, острые плечи, ключицы, коленки. Острое личико с мелкими, мышиными чертами. Раз способна еще стыдиться, значит, волю утратила недавно – а вот клеймо на плече не выглядит свежим. Незнакомое, тонкой работы: три сцепившихся круга и линия волной. Это где же такие выжигают?

– Никак приглянулась тебе?! – Взгляд Зигура после медовухи сделался мутным, осоловелым, но голос уже не походил на гавканье. Подобрел и смирился боярин? Или заранее пробует все забыть, прощение вымаливает у себя же? – Не гляди, что тоща, поводырь, жизни в ней на троих! Со скотом на деревне сама управлялась, без мужиков, хозяин нарадоваться не мог! Знаешь, сколько содрал с меня за нее?!