Онлайн книга «DARKER: Бесы и черти»
|
– Я будто снова там побывал, – сказал он, осторожно подбирая слова. – Джунгли забрались мне под кожу. Торжевский кивал. – Это новое киноискусство, Лодя.Искусство страха и расщепления. Отделение истинного и наносного. Искусство, которого ждет зритель, пускай никогда в этом и не сознается. В просмотровой горел неуместный электрический свет. Торжевский неподвижно сидел на стуле. Смотрел перед собой и тяжело дышал. – Всего лишь символы… – Что? – спросил Гирс. – Кино – всего лишь символы. Ты ведь уже это понял, Лодя? Абстракция. Набор метафор и образов, как и все, что мы видим. Мы только и делаем, что пытаемся собрать реальность из образов, метафор и абстракций. – Да, я понимаю, – сказал Гирс. – Вам нехорошо? Торжевский не повернул головы, только прошептал одними губами: – Некому больше отдавать… Гирс подошел ближе. Все силы Торжевского уходили на то, чтобы дышать. – Не хочу больше это смотреть. Едем ко мне. Кое-что покажу. Всю дорогу до дома он молчал. Гирс ощутил укол ревности, увидев в прихожей Помэра, который, похоже, квартировал у Торжевского. Художник заискивающе кивнул Торжевскому, взял его под руку, провел в кабинет и усадил на диван. Гирс колебался: уйти или нет? Про него забыли, пренебрегли. Обида перевесила – он уже взялся за дверную ручку, когда услышал слабый голос учителя: – Лодя… Ты где? Гирс поспешил в кабинет. Торжевский глянул на него с раздражением человека, пожалевшего о своей доброте, и показал глазами на участок стены между книжными шкафами – туда, где висели сувениры. Гирс повернул голову и увидел кусок древесной коры, похожий на уродливое лицо, в которое вбили ржавые гвозди. Маска, символизирующая какого-нибудь злобного духа или божество. Помэр смотрел на маску по-волчьи безразлично и внимательно. – Я всегда отдавал, – с трудом заговорил Торжевский, – свои мысли, силы, энергию, воображение – и жил этим. Горел. Ты должен знать, Лодя, должен понимать. Кто, если не ты? Мне ничего не было нужно, только – отдавать. Как мать отдает молоко ребенку. Но, если ребенок не хочет сосать молоко, мать несчастлива. Она в отчаянии. Так и я – испытываю страшные мучения, когда не принимают, не хотят брать, учиться, восхищаться… Учитель отдышался. Он выглядел намного старше своих лет. Гирс уже и не помнил, когда его кожа была гладкой, светлой. И этот мрачный, из глубин, взгляд. – Я всегда мучительно верил говорящим обо мне, любому критику, любому мнению. Ждал похвалы и страшился разносов… Я забрал их с собой,потому что они были ненасытны, они говорили столько приятного, а я хотел слушать, хотел отдавать. Но сейчас… Я боюсь, очень их боюсь… – Кого? Критиков? – Нет же… Знаешь это ощущение, когда внутри растет непонятное, но скрывающее, как тебе кажется, нестерпимую радость? Растет и растет, пока не становится тесно. И страшно. Высосало тебя досуха и требует еще, и уже нет никакой радости, только эта растущая опухоль… Понимаешь? Гирс помотал головой. – Плохо мне. Не знаю, что делать. Все мысли только об одном – отдать им все, что имеется во мне ценного… Отдать этот фильм… – Да кому отдать?! – не выдержал Гирс, видя, как скалится Помэр. Торжевский долго рассматривал свои отекшие руки. – Джунглям, – сказал он наконец. – В каком смысле? Торжевский кивнул на стену. Похоже, он верил, что в маску с гвоздями вселилась душа джунглей. |