Онлайн книга «Детектив к зиме»
|
Киселев не привередничал, уминал предложенную нехитрую снедь за обе щеки — знать, проголодался, пока ехал из города, а потом брел по снежным заносам. По мере насыщения он двигал челюстями все медленнее и невольно косился через плечо на елку, а точнее, на открытку с пылающим всадником, едва видневшуюся из-за искусственной хвои. Николай Петрович, человек наблюдательный, ловил эти взгляды, хмурился и что-то обмозговывал. Гадал, можно ли поделиться с Костей тем, что не доверял еще никому. Молчание затягивалось. Киселев уже думал, что так и досидят до конца ужина, после чего хозяин дома укажет ему на вытертый сафьяновый диван или другую мебель, которую можно было бы использовать в качестве спального места, и они распрощаются до утра. Однако Клочков похрустел огурцом, наморщил лоб и, в конце концов, нарушил установившееся тягостное безмолвие. — Глупость, конечно… — сказал он, как бы заранее оправдываясь. — Я еще совсем малой был. Прижился при царизме обычай — елку не на Новый год наряжали, а на Рождество. Так и называлась: рождественская. Сласти на нее вешали, игрушки всякие… В общем, почти то же, что и нынче. — Знаю, — счел нужным вставить Костя, чтобы показать свою осведомленность. — Читал в старых книжках. — Ну вот… Все эти открыточки с ангелами — они оттуда, из прошлого. Времена хоть и темные были, капиталистические, но детство вспомнить всегда приятно, особенно когда годы к старости клонят… Странно говорил Николай Петрович, непривычно. Он словно стеснялся своих признаний, все время прерывался на секунду-другую, взглядывал на собеседника: не смеется ли? Но Костя хранил невозмутимость и всем своим видом обозначал глубокое неподдельное внимание. Собственно, это и не притворство было, он в самом деле слушал внимательно. В кои-то веки тренер, этот стальной человек, казалось, напрочь лишенный романтизма, изливает тебе душу и открывает доступ в ее самые что ни на есть потаенные уголки. Клочков даже про моряцкие присловья забыл, перестал их вворачивать. И тон его, обычно властный и непререкаемый, переменился, сделался нерешительным, если не сказать робким. Это тоже было необычно. Киселев прекратил жевать, посчитав это в данных обстоятельствах проявлением неуважения. Так и застыл с куском картошки во рту, обратившись в слух. А Николай Петрович вещал дальше: — Ставлю я на каждое Рождество для себя эту елочку. Вроде как в детскую пору заглядываю. Один только раз в году, в самое волшебное время… Понимаешь? Костя кивнул и судорожно проглотил недожеванную картошку. — Понимаю… — Нет, ты говори прямо, я не обижусь. Небось думаешь, чудак этот Клочков, умом на старости тронулся? Но я всю жизнь так делаю, просто никто не знал раньше… И ты гляди, не проболтайся. Проведают про эту мою блажь, еще, глядишь, из партии попрут. В мракобесии обвинят да в суевериях. У нас это быстро… — Я никому не расскажу, — пообещал Киселев. — Честное комсомольское! — Верю… Добавку будешь? — Нет, спасибо, я наелся… Николай Петрович, а открытка с наездником — она откуда? Уж очень на другие не похожа. — Эта особенная… Отец с фронта прислал. Писал, что где-то в чужом окопе ему попалась. Не то немецкая, не то австрийская. Шибко мне понравилась. Наподобие талисмана у меня была. Когда в Гражданскую в этих вот краях, под Петроградом, бои шли, поселок из рук в руки переходил, бомбы вокруг рвались, снаряды… Мать молилась, а я вместо образов открытку эту перед собой ставил, а на ночь под подушку клал, чтобы засыпалось спокойнее. И ничего, обошлось. |