Онлайн книга «Детектив к зиме»
|
Зато в остальном все смотрелось, как в фильмах по романам Толстого и Тургенева: на ветках висели обернутые цветной фольгой яблоки и пряники, а на столике лежали веером слегка выцветшие, но очень красочные рождественские открытки с ангелочками. Костя взял одну, рассмотрел со вниманием. — Занятные… Коллекционируете? Клочков помедлил, но, не уловив в Костиных словах саркастических ноток, ответил начистоту: — Это еще от родителей осталось. Храню как память. При царях только такие открытки и были, а сейчас они в диковинку. — Это точно. Киселев не был лишен художественного вкуса, сам, кстати, неплохо рисовал, вследствие чего проявлял интерес к образцам изобразительного искусства, в особенности редким. Он признал, что некоторые из лежащих на столике открыток выполнены с изрядным мастерством. Их единственным минусом было то, что они не отличались тематическим разнообразием: одни и те же пушистые зайчики, кудрявые херувимчики с крылышками да мохнатые снежинки. Костя переворошил все открытки, потом разложил их в прежнем порядке и вдруг заметил еще одну. Она притаилась за елкой, под висевшей на стене темной иконой в облупленной золоченой раме. Открытка разительно отличалась от остальных: на ней не было ни херувимчиков, ни снежинок, ни иных атрибутов Новогодья и Рождества. На лазурном фоне скакал по белому насту чудной всадник. Правой рукой он держал уздечку, а левой сжимал приставленную к губам желтую трубу. Но что диковиннее всего, развевающийся плащ на нем представлял собою красные языки пламени. Конь под всадником был вороной и несся во весь опор. Из ноздрей его валил не то пар, не то сизый дым, а хвост плескался на ветру огненным протуберанцем, сливаясь с горящим плащом наездника. Чем дольше всматривался Киселев в рисунок, тем сильнее дивился натуралистичности и эффектности изображенной на ней сцены. Это как на виденных им в журнале картинах испанского сюрреалиста Дали: перед тобой нечто совершенно невероятное, но выполнено так подробно и правдоподобно, что готов поверить, будто художник писал с натуры. — Николай Петрович, а это тоже старинное? — Костя запустил руку под елку и потянул к себе приглянувшуюся открытку. Однако Клочков внезапно загремел раскатистым басом: — Что ж ты лапаешь все подряд, минтай иглокожий! Тебе кто разрешал? Неожиданная вспышка со стороны любимого тренера сконфузила Киселева. Он торопливо отдернул руку — вышло неловко, зацепил нижние лапы елки. Она покачнулась и упала бы со всеми нацепленными на нее пряниками и яблоками, если бы не сработала реакция профессионального хоккеиста. Костя перехватил елку второй рукой за верхушку и не дал рухнуть. Она лишь еще больше согнулась. Он, как сумел, выпрямил ее и поскорее отошел от столика. — Извините, я ненарочно… Клочков уже не рычал, ярость улетучилась так же мгновенно, как и налетела. Ему стало совестно за то, что сорвался, и он забормотал: — Ты это… не серчай. Просто не люблю, когда без спроса… Хотел еще что-то добавить, но сдержался. Киселев не стал тянуть за язык, ждал, что будет. Видел: есть у Николая Петровича какая-то тайна, глубокая, сокровенная. И хочет он поделиться этой тайной, и боится. При том, что уж с кем, с кем, а с мужественным Клочковым понятие «страх» никак не вязалось. Часов в девять вечера сели ужинать. Николай Петрович привык к спартанству, деликатесов у него в доме не водилось, поэтому трапезничали вареной картошкой с солеными огурцами (их Клочков вырастил у себя на грядках и в конце лета закатал в трехлитровые банки). |