Книга Шпилька. Дело Апреля, страница 31 – Гала Артанже

– Василий Иванович, прошу к столу, – с чарующей улыбкой пригласила она. – Пора подкрепиться, а то ваша муза может упасть в обморок от голода.

Художник отложил кисть и с любопытством прирождённого исследователя присел к импровизированному «столику».

Он откусил кусочек пирога, прикрыл глаза и в упоении не смог сдержать слов восхищения:

– Софья Васильевна, да вы не только красивая женщина, но и настоящий кулинар‑волшебник! Это просто божественно!Такой нежный ваш пирог! С идеальным балансом сладости и кислинки. Французской шарлотке до него как до Луны на старом драндулете. Вы не перестаёте меня удивлять своими талантами: чистой воды фокусница, вытаскиваете из шляпы всё новых и новых кроликов. Софья, вы обязаны поделиться рецептом, иначе я буду страдать от мук неведения.

– О, это семейный секрет, – лукаво подмигнула Софья. – Передаётся из поколения в поколение, как драгоценная реликвия. Правда, мне передать некому, и поэтому для вас я сделаю исключение, если вы пообещаете хранить его как зеницу ока.

Они сидели на пледе рядом, наслаждались пирогом и панорамными видами.

– Знаете, Софья Васильевна, – произнёс Василий Иванович, вглядываясь вдаль, – в такие моменты понимаешь, что жизнь прекрасна, несмотря на все её сложности и загадки. Она как полотно, которое мы раскрашиваем сами: иногда делаем ошибки, но всегда создаём что‑то уникальное.

– Да, вы правы, – кивнула Софья, с лёгкостью поймав его философское настроение. – Хотя иногда эти загадки зудят в мозгу, как комар над ухом в летнюю ночь… так и просятся быть разгаданными.

Они продолжили беседу, обсуждая житиё и неожиданные повороты судьбы с увлечённостью двух путешественников, делящихся впечатлениями. Время летело незаметно.

Но Софья умудрялась вкусить блаженство и от пирога, и от пейзажа, и от приятной беседы и одновременно с этим обдумывать свой следующий тактический ход.

«Что же, – решила она, – если гора не идёт к Магомету, придётся Магомету идти к горе. Или в нашем случае – к таинственной Маргарите, этой блудной дочери с сердцем изо льда».

Глядя на догорающий закат, расплёскивающий по небу оранжевые и пурпурные краски, Софья думала, что пикник на обочине тайны оказался куда более плодотворным, чем она ожидала. Всё‑таки сладкое – лучший ключ к сердцу и языку человека… не зря же она где-то читала, что инквизиция пытала медовыми пирожными.

«Вот и солнце закатилось, и тайна вновь нас манит вдаль… – пришли в голову слова из песни, словно саундтрек к мыслям. – Главное, не спугнуть дичь. А то ведь художники – народ пугливый, как лесные олени. Чуть что, и спрячутся за своими холстами, выставив кисти как рога».

Итак, Маргарита Арсеньева родила девочку, а потом оставила её в роддоме, словно ненужную вещь в ячейке камеры хранения – на случай, если вдруг захочетсявернуться лет через двадцать пять за этим отяжеляющим путь грузом… Но кто был отцом ребёнка? И кто удочерил малышку? Неужели Арсеньев не стремился разузнать? Если нет, то Софья готова поставить крест на своих симпатиях к художнику, как на безнадёжном пациенте.

«Не может такого быть, чтобы этот умудрённый жизненным опытом, такой весь правильный из себя мужчина, не поинтересовался судьбой внучки, – втихаря размышляла Софья, перебирая версии как чётки. – Это всё равно что написать картину и не поставить подпись».