Книга Бар «Сломанный компас», страница 38 – Тея Морейн

Она молча жмёт губы. Глаза глядят в пол. Я чувствую, как она сжимается от злости, как маленький комок, набитый эмоциями, сдерживаемыми только усилием воли. Я узнаю это. До боли.

— Это она? — спрашивает Лив почти шепотом. — Та, кто… ушла?

Я молча киваю. Потому что что тут скажешь?

— А теперь она снова хочет быть с нами. Типа ничего не случилось.

— Знаешь, — я мягко прикасаюсь к её плечу, — иногда люди возвращаются не потому, что любят. А потому, что хотят, чтобы любили их.

Она поворачивает голову ко мне. — Но я её не люблю.

— Имеешь полное право. — Я сглатываю комок в горле. — Ты не обязана чувствовать ничего, что от тебя ждут. Особенно если это кто-то, кто когда-то тебя бросил.

Лив прижимается ко мне боком. На секунду. Но я ощущаю это, как будто кто-то открыл дверь в комнату без окон.

— Папа её ненавидит?

— Думаю, он больше всего боится, что ты снова пострадаешь.

— А ты?

Я удивлённо смотрю на неё.

— Ты её ненавидишь?

Я вздыхаю.

— Я не знаю её. Но если она когда-нибудь сделает тебе больно — поверь, я изобрету новый вид пирога. С сюрпризом.

Лив тихонько хихикает, а потом резко спрашивает:

— Ты уйдешь?

— Что? — я моргаю, не сразу врубаясь.

— Ну… она же красивая. И была с ним раньше. А ты… ты не отсюда. Вдруг ты уйдешь из ревности? Моя подруга говорила что ушла от мальчика из параллели потому что ревновала её ко мне.

Я разворачиваю её к себе и смотрю прямо в глаза.

— Лив, я пришла в этот город с одним чемоданом и сердцем, раздавленным в кашу. А теперь у меня есть ты. ГРЕТА. Ребята с кухни, которые спорят, кто из них громче рыгает. И твой папа… которого я бы, может быть, даже влюбилась, если бы он не был таким упрямым мудаком. — Я улыбаюсь. — Я не собираюсь уходить.

— Даже если она вернётся?

— Пусть попробует. — Я поднимаюсь. — А теперь пошли. У меня там пирог в духовке. И я не хочу, чтобы он стал символом развода вместо мира.

^Роман

Она вошла, как будто была хозяйкой. Уверенно, на каблуках, которые громыхнули по полу бара,как выстрел. Я знал, что она придёт. Они всегда возвращаются.

— Ром. — её голос — ядом по бокалу. — Нам нужно поговорить.

Я даже не поднял головы от ящика с бутылками.

— Если ты хочешь заказать напиток — подходи к стойке. В очередь. Если пришла снова травить воздух — проветривай за собой.

— Перестань быть таким упрямым.

— Это, мать твою, я только начал.

Она закатывает глаза, подходит ближе. Улыбка — натянутая, как струна, вот-вот лопнет.

— Я понимаю, что ты злишься. Всё это время… я ведь…

— Ушла, Вероника. Ты ушла. Не забыла, не ошиблась дверью, не уснула в такси. Ты. Сука. УШЛА. И похуй вообще на меня. Ты. Ушла. От ребёнка. А теперь ходишь сюда, как будто мы тебе чем-то обязаны.

— Я тогда не могла! Мне было тяжело!

Я поворачиваюсь к ней, медленно. Глаза в глаза.

— А мне, по-твоему, легко было? Ты не могла? Я подгузники менял с трясущимися руками и ночами не спал, боясь, что не справлюсь. А ты не могла. Пиздец. Я сбежать так сразу.

— Я была сломана…

— А я — собрался. Снова. Ради неё. А ты пришла теперь — через годы — с чем? С вонючими извинениями и губами, которые даже не знают, как говорить «прости» по-настоящему?

Она сжала кулаки.

— Ты не имеешь права решать, могу ли я быть рядом с дочерью!

Я шагнул ближе. Холодно. Жёстко.

— Я имею право защищать свою дочь от всего, что может снова её сломать. Включая тебя.